Эта книга размещена на
сайте tapirr.com
Зеркало сайта: tapirr.narod.ru
ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ
«...Природа дышала
примирительной красотой и силой.
Неужели тесно жить людям на
этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звёздным небом? Неужели может
среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы,
мщения и страсти истребления себе подобных? Всё недоброе в сердце человека
должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим
непосредственнейшим выражением красоты и добра.
Война? Какое непонятное явление! Когда рассудок
задает себе вопрос: справедливо ли, необходимо ли оно? — внутренний голос
всегда отвечает: нет. Одно постоянство этого неестественного явления делает
его естественным, а чувство самосохранения — справедливым.
Кто станет сомневаться, что в войне русских с
горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне?
Если бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смежные богатые и
просвещенные русские владения от грабежей, убийств и набегов народов диких и
воинственных? Но возьмем два частных лица.
На чьей стороне чувство самосохранения и, следовательно, справедливость:
на стороне ли того оборванца, какого-нибудь Джеми, который, услыхав о
приближении русских, с проклятием снимет со стены старую винтовку и с
тремя-четырьмя зарядами в заправах, которые он выпустит не даром, побежит
навстречу гяурам и, увидав, что русские все-таки идут вперед, подвигаются к его
засеянному полю, которое они вытопчут, к его сакле, которую сожгут, и к тому оврагу, в котором, дрожа от испуга,
спрятались его мать, жена и дети, подумает, что всё, что только может составить
его счастье, всё отнимут у него, — в бессильной злобе, с криком отчаяния
сорвет с себя оборванный зипунишко, бросит винтовку на землю и, надвинув на
глаза папаху, запоет предсмертную песню и с одним кинжалом в руках очертя голову
бросится на штыки русских?
На его ли стороне
справедливость, или на стороне того офицера, состоящего в свите генерала,
который так хорошо напевает французские песенки именно в то время, как проезжает мимо нас? Он имеет в России семью, родных,
друзей, крестьян и обязанности в отношении их, не имеет никакого повода и
желания враждовать с горцами, а приехал на Кавказ... так, чтобы показать свою
храбрость. Или на стороне моего знакомого адъютанта, который желает
только получить поскорее чин капитана и тепленькое местечко и по этому случаю
сделался врагом горцев?»
«Набег. Рассказ волонтера».
Его написал ровно 150 лет
назад, в 1852 году,
24-летний русский боевой офицер
граф Лев Николаевич Толстой
Содержание
Предисловие автора
Лондон. Май 2002. Встреча
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЖИЗНЬ НА ВОЙНЕ.ОБЫКНОВЕННАЯ. ЧЕЧЕНСКАЯ
Как хорошо быть глухим
Лагпункт «Чири-Юрт»
Хазимат.
Смерть под взглядами
Послесловие два года спустя
Махкетинский концлагерь с коммерческим уклоном
Картинка первая: пытки током
Картинка вторая: воспитатель
хрюшек
Картинка третья: ожидание ареста
Картинка четвертая: красивые
попки
Картинка пятая: проверено на себе
Джохар
Зона в зоне
Заготовка дров
«Звони Путину»
Национальная ликвидация
Блокада
Грозного. Очередная. № 100
Спасайся, кто может
Стрельба по генералам
«Поговори мне ещё, сука!»
Единственный пациент
Разговоры на кухне
Грозненские
молодожены Виктория и Александр
Полтора года спустя
Дети
Цветы
С новым горем!
Крест на снегу
Власть
Старые Атаги. «Зачистка» №20
Салют по Павликам Морозовым
«Что есть ценного, давай всё!»
«Птичник»
Доллары и рубли.
оследние детали.
Хеда и Ислам
Сержень-Юртовский старик
Хоттабыч.
Что делать?
Тривиальное послесловие
День победы
Чеченский
выбор: от «ковра» до «конвейера»
«Выс.рос.»
Каковы правила игры?
Смерть эпохи
военного бандитизма (Дело Буданова)
Кто такой Буданов?
Расплата по-нашему
Часть вторая. Жизнь на фоне войны. Современная. Российская
Руслан Аушев: жизнь в Чечне
сегодня не гарантирует никто
Погром по национальному признаку
500 рублей за жену
Невостребованные муллы
«Кадыровщина»
Смертная казнь для журналистов
Солдатское письмо
Российские герои «ДСП»
Там
Здесь
Недоуменное послесловие
Смерть от своих
В Можайске тяжело с патронами
Часть третья. Кому нужна эта
война?
Генералы-олигархи
Поля чудес. Нефтяные
Пламя Цоцан-Юрта
Подходи, не скупись…
Кто богатеет?
Дети-детишки, девчонки и
мальчишки
«Старички»
Басаев против Масхадова
Кровники
Игры в русскую рулетку
ЦЕНА КРЕСЛА
ГЕНСЕКА ООН — ЧЕЧНЯ
Изнасилованный суд
Страх превыше всего
Депутатский десант
Зязиков и зязиковщина
Мы — выжили! Опять!
Лондон. Май 2002. Интервью
Послесловие автора
Приложение.
Что такое Чечня? Кто такие чеченцы?
Сколько
было российско-чеченских войн?
Кто за что воевал и воюет?
Жёлтое на
чёрном. Жизнь после «Норд-Оста» (Дополнение, написанное в декабре 2002 года)
Еще один РS.
Предисловие
Кто я такая? И почему пишу
о второй чеченской войне?
Я журналистка. Работаю
спецкором столичной «Новой газеты», и это единственная причина, почему я увидела
войну, - меня послали ее освещать. Но не потому, что я — военный
корреспондент и хорошо знаю этот предмет. Наоборот: потому, что сугубо
гражданский человек. Идея главного редактора была проста: именно мне, сугубо
гражданскому человеку, куда понятнее переживания других сугубо гражданских
людей - жителей чеченских сел и городов, на головы которых свалилась война.
Вот и все.
Поэтому езжу в Чечню каждый
месяц, начиная с июля 1999 года (с событий так называемого «рейда Басаева на
Дагестан», спровоцировавшего потоки беженцев из горных сел и всю последующую
вторую чеченскую). Естественно, исходила всю Чечню вдоль и поперек. Видела
много горя. Главное из которого — то, что многие мои
герои, о которых писала за эти два с половиной года, - теперь мертвы. Такая
страшная война случилась...
Средневековая.
Даром что на стыке 20-го и 21-го веков и в
Европе.
Канун лета 2002 года, 33-й месяц второй чеченской войны. Беспросветность
и непроглядность - во всем, что касается ее финала. «Зачистки» не прекращаются
и похожи на массовые аутодафе. Пытки - норма.
Бессудные казни - рутина. Мародерство - обыденность. Похищения людей силами
федеральных военнослужащих с целью последующей рабо-
(живыми) и трупо- (мертвыми) торговли - тривиальный чеченский быт.
Ритуал а 1а «37-й год» - бесследные ночные исчезновения
«человеческого материала».
По
утрам - раскромсанные, изуродованные тела на окраинах, подброшенные в
комендантский час.
И в
сотый, тысячный проклятый раз - слышу, как дети привычно обсуждают на сельских
улицах, кого из односельчан и в каком
виде нашли... Сегодня... Вчера... С отрезанными ушами, со снятым скальпом, с
отрубленными пальцами...
-
На руках нет пальцев? - буднично переспрашивает один подросток.
-
Нет, у Алаудина - на ногах, - апатично отвечает другой.
Государственный
терроризм, противостоящий негосударственному.
Ваххабитские банды, налетающие на села и требующие «денег на джихад»... Полное
моральное разложение почти 100-тысячного армейского и милицейского
контингента, «гуляющего» по Чечне. И ответ, которого следовало ожидать, -
воспроизводство терроризма и рекрутирование новых бойцов-сопротивленцев.
Кто виноват? Как в этом разобраться? И понять всё и всех?
Как чувствуют себя главные действующие лица второй
чеченской войны? Президент Масхадов? Избранный народом и потому принявший на
себя ответственность
за
его судьбу?.. Масхадов - в горах... Виртуальный для
своего народа и, как правило, хранящий молчание по любому поводу... Сподвижники
Масхадова? Они разбежались по свету... Басаев? Гелаев? Хаттаб?..
А Путин? Он — в Кремле, принимает почести мирового
сообщества как активный член международной ВИП-«антитеррористической
группировки», в смысле «коалиции войны против террора»... Май 2002-го. Буш - в
Москве... Братание... «Исторический визит»... Про Чечню - почти ни слова,
будто нет войны...
Мельтешение мировых столиц перед глазами в поисках
поддержки - весной побывала в Амстердаме, Париже, Женеве, Маниле, Бонне,
Гамбурге... Везде зовут «сказать речь о ситуации в Чечне» - и... нулевой
результат. Только вежливые «западные» аплодисменты в ответ на слова: «Помните,
в Чечне каждый день продолжают гибнуть люди. Сегодня - тоже».
Очевидное,
хотя и невероятное общемировое предательство общечеловеческих ценностей. Уже
совершенно ясно, что Декларация прав человека, продержавшись чуть более
полувека, пала на второй чеченской войне...
Из Женевы, с вялых заседаний «официальных правозащитников»
(Комиссии по правам человека ООН) - в командировку в Урус-Мартан, чеченский
райцентр. Там - кровавая стагнация: как и год назад, все без изменений. Туда-сюда по району гоняют «эскадроны смерти» - федеральные
спецподразделения неясной ведомственной принадлежности, задача которых -
уничтожать «врагов России». Всех воевавших за Дудаева и Масхадова,
сочувствующих им и просто случайно подвернувшихся под руку...
Май
2002-го - унылый привкус тупика.
* * *
...Наконец, Англия. Респектабельная гостиница на дорогой
улице. Полный достоинства пожилой швейцар-аристократ в горделивой бордовой
ливрее. Навстречу медленно поднимается седой человек с остановившимися
глазами. На нем мешковатый светло-серый костюм, только подчеркивающий
трагическую усталость. Расслабленные плечи опущены. Человек — чеченец, родом из
Урус-Мартана, где не был уже два года. Не мог там быть — такая война получилась. Человек слишком часто
озирается — как бездомный. Ему неуютно в жизни, несмотря на швейцара, богатую гостиницу и космополитичную Англию вокруг. Ищу прежние черты. Мир знает
«седого» совсем другим — по фотографиям, обошедшим все экраны, страницы и агентства. Бравым,
рьяным и пассионарным, в косынке цвета хаки,
повязанной назад, всегда рядом с
Масхадовым... Человек-легенда — Ахмед Закаев. Бригадный генерал сил чеченского
Сопротивления, сподвижник Дудаева и
Масхадова, активный участник Хасавюртовского
мирного процесса времен окончания первой
чеченской войны, командир бригады особого назначения второй чеченской войны, раненный в марте 2000-го, вынесенный с
поля боя через горы в другую страну и больше в Чечню не вернувшийся. Сегодня Закаев
— спецпредставитель Аслана Масхадова за рубежом. Наша встреча несколько раз
переносилась — из страны в страну. По законам конспирации — Закаев «подан» Россией в Интерпол. И живет под чужим именем.
-Я вам
подарки принес, — говорит он после «здравствуйте»
и показывает книжку и видеокассету.
-
Спасибо.
Но Закаев оставляет меня с протянутой
в пространстве
рукой. Он медленно переворачивает книжку листками вниз и настойчиво трясет ее.
-Смотрите - ничего нет, - произносит он
буднично, вроде так и надо. — Никакого белого порошка. Не бойтесь.
Я и не боюсь, но понимаю, что
все-таки смотрю за его
руками — мы оба сильно испорчены последней войной. Хоть за спиной и Англия, мы ведем себя, как в России, где очень боятся чеченцев и чеченского
терроризма, а чеченцы в ответ стараются сразу расставлять точки над «i» - прежде, чем их об этом
попросят. Поэтому Закаев и трясет книжку.
И не успокаивается на этом. Из
кармана брюк он вытаскивает брелок с ключами и надрывает пленку запечатанной видеокассеты.
— Тут тоже — ничего.
— Ахмед, ну зачем уж
так-то...
— Надо.
Говорит без улыбки и без злобы. Виснет пауза.
— Вы когда были в Урус-Мартане? — спрашивает Закаев, и сквозь полуопущенные веки загнанного в угол
человека, привыкшего постоянно
следить, не следят ли за ним, блестит
та влажность, что предваряет слезы. Это пока не интервью — это мы просто
перекидываемся сло
вами. Урус-Мартан — родное село Закаева, самая дорогая, по чеченской традиции, для него земля.
— Я?.. Дней десять назад.
В конце апреля.
Глаза Закаева по-прежнему пусты, но
из них вытекает
слеза. Надо что-то сказать...
— Показывали мне улицу, где
ваш дом...
-Ну и?
- Знаете, разрушен...
- Не до конца... - Закаев оставляет себе шанс.
Хотя мы оба знаем, что разрушен — до фундамента.
- Да, конечно. Не до конца.
Пора начинать интервью. Про войну,
которая за нашими
плечами.
Интервью — длиною в войну. А может, и в жизнь. Уж точно —
длиною в нашу судьбу.
Понять, о чем мы говорим, непросто,
учитывая массовую провоенную и античеченскую промывку мозгов, устроенную в
нашем государстве.
Понять можно только в одном случае:
когда знаешь, что
случилось на войне и вокруг войны...
Часть
первая ЖИЗНЬ НА ВОЙНЕ.
ОБЫКНОВЕННАЯ. ЧЕЧЕНСКАЯ
Макка
Джабраилова, жительница села Махкеты Веденского района Чечни, рассказывает:
«Как Путин по телевизору сказал: «Мочить в сортире!» — так на следующее утро у меня обстреляли туалет в огороде. Теперь у нас
тайный, подземный туалет». Что думает о президенте своей страны 14-летний сын
Макки?
КАК
ХОРОШО БЫТЬ ГЛУХИМ
Война началась тривиально: с бомбежек сел и городов. А
значит, война началась с потоков беженцев. Тысячи людей, подхватив детей и
стариков, ринулись куда глаза глядят, прочь... Они
шли повсюду и отовсюду, многокилометровый «хвост» выстроился по главному шоссе
Чечни, так называемой «федеральной трассе Ростов-Баку». Но и «хвост» бомбили.
Сентябрь 1999 года. Мы лежим на жухлой осенней траве. Точнее,
мы хотим на ней лежать — но большинству достается только пыльная чеченская
земля. Это потому, что нас слишком много — сотни, и на всех хорошего
не хватает.
Мы
— это люди, которых настигла бомбежка. Мы ни в чем не провинились, просто шли
по направлению к Ингушетии по бывшему шоссе, теперь распаханному и
разъезженному бронемашинами.
За
нашей спиной Грозный. Мы, сбившись в стадо, бежим от войны и боев. И когда
наступает мгновение и ты должен плюхнуться носом в
землю, приняв внутриутробную позу, стараясь убрать под себя голову, коленки и
даже локти, — вот тут-то и подкрадывается такое лживое и липкое одиночество, и
начинаешь думать: а что ты съеживаешься? что, собственно, спасаешь? эту свою
жизнь, никому, кроме тебя, больше не нужную?..
Почему
лживое? Потому что отлично знаешь — неправда все это: дом полон родни, и она
тебя ждет, и за тебя молится. А липкое, потому что физически-потное. Когда
очень хочется жить, слишком много пота выделяется. Хотя некоторым везет: когда
чувствуют смерть рядом, только волосы на голове встают проволокой...
И
все-таки — одиночество... Где-где, а на смертном одре товарищей не сыщешь. Как только наверху, над твоей свернувшейся спиной,
зависают пикирующие вертолеты, земля становится похожей на упокойное ложе. Вот
они — вертолеты. Очередной заход. Они спустились так близко, что видны руки и
лица пулеметчиков. Некоторые уверяют, даже глаза. Но это преувеличение от
страха. Главное — их ноги, небрежно спущенные в открытые люки. Будто они не
убивать прилетели, а решили охолонить их, натруженных, в прохладном воздушном
потоке. Ноги большие и страшные, подметки тычутся чуть
ли не в нас. Между ляжками зажаты дула. Страшно, но всем хочется посмотреть,
кто же твой убийца. Кажется, они смеются над нами, над тем, как мы уморительно
ползаем внизу — старые грузные тетки, молодые девушки, дети. Нам даже слышен
этот хохот, хотя это опять вранье — слишком шумно
вокруг. Автоматные очереди высвистывают воздух вокруг наших тел, и в такт этим
посвистам кто-то обязательно начинает выть. Убили? Ранили?..
—Не
двигайся. И головы не поднимай. Мой совет, — произносит мужчина рядом. Он как
был, так и упал на землю в черном костюме, белой рубашке и черном же галстуке.
Сосед
впадает в многоречивость. И спасибо ему: сейчас лучше переговариваться, чем молчать.
Мужчина
по имени Ваха — чиновник-землеустроитель из Ачхой-Мартана, большого села
неподалеку от Ингушетии. В воюющей Чечне все боятся всего, и сегодня утром
Ваха вышел из дома, как обычно, в костюме, с папкой, чтобы не привлекать
внимания — вроде бы на работу. А на самом деле решил бежать.
—Всякий
раз, — бормочет Ваха, потому что не бормотать нельзя, ведь наши губы уперты в
землю, — всякий раз, когда налетают вертолеты, я беру в руки папку, достаю
бумагу и делаю вид, что записываю. Мне кажется, это очень помогает.
Люди,
лежащие рядом, начинают тихо посмеиваться.
—Как
может помочь бумага? Что ты такое говоришь? — шепеляво, отплевываясь пылью,
громко шепчет крошечный худющий дядечка, расположившийся слева.
—Пилоты
видят, что работаю, что не террорист, — парирует землеустроитель.
—А
если они подумают наоборот? Что ты записываешь их бортовые номера? —
отзывается женское тело впереди и очень осторожно чуть-чуть меняет положение.
— Затекло... Когда же это кончится?
—Если
подумают, тогда конец, — кто это говорит, не видно. Он сзади. И хорошо: речь
жесткая и колкая, как топор, без всякого сожаления.
—Ладно
тебе. Ты за свое, — обрывает «жесткого» стариковский голос. И обращается к
Вахе: — Покажи свою папку, пожалуйста. Другим расскажу.
Тела,
смолкнувшие при «жестком», опять хватаются за соломинку — кусочек вдруг
подаренного веселья, для кого-то и последнего.
—Показывай-показывай...
—Все
себе заведем...
—У
русских папок не останется...
—Путин
подумает, что это все чеченцы ходят по войне с папками? А должны
бы с автоматами...
—И
тогда федералам папки выдаст. Будет вся Чечня с папками...
—Ваха,
дорогой, а какого цвета надо папку?
А
вертолеты никак не уймутся, выписывая разворот за разворотом, и детский плач
раздирает землю, усыпанную людьми, и пулеметные очереди, — ну хотя бы на
минуту заткнулись! — и взрывы падающих мин квакают безостановочно, внося
оттенок пошлости в наше пребывание на смертном одре. Этого только не хватало!
И
все равно люди шутят.
—Воля
Аллаха, — смиренно отбивается от публики Ваха. — Но! Что хотите
говорите, а с папкой этой меня даже ни разу не ранило. Ни первую войну, ни в эту. Всегда помогало.
—Так
ты и в первую?.. С папкой?.. — покатывается кто-то со смеха —
клочковатообразного и потому чрезмерно нервного. — Тогда сейчас почему лежишь?
Эй, парень! Встал бы!
Вахе
надоело:
—Так
ведь все лежат. Что же, я один встану? И превращусь в мишень?
—Но
ведь с папкой...
уже тот самый старик, который обрывал
«жесткого» больше, кстати, не произнесшего ни слова. Старик смеется где-то
сзади нас. Если вообще можно назвать смехом шевеление телом, улавливаемое
нашими ушами, в такт сиплым выхаркиваниям воздуха в землю. — Эх-ха-ха, парень!
Не знаешь своего счастья: «им» может показаться, будто ты нас пересчитываешь.
И значит, ты на «их» стороне.
Теперь
Ваха уже молчит — и правда, дурная обстановочка для шуток, все хорошо в меру.
И начинает сдувать пыль с испачканных черных рукавов — дыханием откуда-то
из-под себя. Потому что это все, что он может в той позе эмбриона, которую нас
заставили выбрать.
Ваха
и его чудо-папка погибнут сутки спустя, подорвавшись
на мине в полутора километрах от места, где мы сейчас лежим. Ваха шагнет на
неопрятное неубранное поле той первой военной осени, на каких-нибудь пару
метров в сторону от дороги. А мин было уже повсюду видимо-невидимо, и все
поголовно, в том числе военные и боевики, — бродили по Чечне без карт минных
полей... Русская рулетка.
Ваха
шагнет в сторону не по надобности, а просто так, истомившись в ожидании:
слишком длинной была очередь к блокпосту, на паспортный контроль, и почти вся
состояла из «родственников» — тех, с кем вместе готовился умирать накануне,
лежа на другом поле, — из нас, смешливых.
И
погибший Ваха опять будет лежать на поле, но теперь бесстрашно — вверх
израненным лицом и раскинув руки так широко, как не
бывает при жизни. Левую — влево метров на десять от
разодравшегося в клочья черного пиджака. Правую —
поближе, шагах в пяти. А с ногами Вахи вообще получится беда: они исчезнут,
наверное, став пылью во время взрыва и улетев вместе с ветром. Эта же участь
постигнет и папку с белыми чистыми листами бумаги. Которые
спасают от вертолетов, а от мин, получилось, — нет.
Потом
к Вахе осторожно подойдут два солдата с блокпоста, куда была длинная очередь.
Один — крошечный и юный, будто пятнадцатилетний, в каске не по размеру и
сапогах чужого номера. Второй — постарше и поосанистей,
ладный, руки — в пятнистые брюки. Первый тихо
заплачет,
размазав грязь по лицу и отвернувшись, не в силах смотреть. Второй даст ему
подзатыльник, и тот тут же заткнется, как будильник, по которому ударили
сверху, чтобы дал поспать утром. Чеченцы из очереди купят у лейтенанта этих
солдат большой черный пластиковый мешок, «неприкосновенный запас» на случай
«груза 200», соберут Вахины остатки и долго будут
решать, куда везти. К матери, жене и детям — в лагерь в Ингушетию? Или в
Ачхой-Мартан — в пустой дом? Победит разум: в Ачхой, конечно. Хоронить все
равно там, на родовом кладбище. Так зачем тратить деньги, тащиться в Ингушетию?
Въезд туда обернется немалыми взятками... На блокпосту «Кавказ», на границе этой войны и остального мира,
придется платить дважды — туда и обратно, причем за трупы в два или три раза
больше, по настроению «старшого».
...Но пока у Вахи — еще целые сутки, он жив-здоров.
И мы, продолжая лежать на поле под Гехами, не только надеемся
удачно выбраться из-под вертолетов, но и чуточку верим в наше скорое
счастливое будущее — ведь еще самое начало войны, первые числа октября 99-го, и
мерещится нам, что бои предстоят не такие уж и долгие, и беженцы вскоре
вернутся по домам, и вытерпеть нам только этот день, а потом все само
собой и наладится.
И
Ваха, осмелев в какой-то момент, — ведь когда опасность слишком долгая, все
притупляется и надоедает — так вот, плюнув на вертолеты, Ваха вдруг переворачивается
на бок. И этак нормально, по-людски, без земли во рту,
начинает рассказывать о своей семье. О шестерых детях, которые неделю назад
ушли из Ачхоя в Ингушетию вместе с его матерью, женой и двумя незамужними
сестрами. Вот к ним и пробирается.
В
сторонке бомбят Гехи. Увлеченно, неистово, как, наверное, Кенигсберг во Вторую мировую. И Ваха снова сворачивается.
—
Там беженцев из Грозного скопилось — ужас... — говорит он, сбиваясь с семейной
темы, захваченный ритмом этого нарастающего иррационального бомбометания
своих по своим. — Тысячи беженцев, наверное. В предыдущую
бомбежку, на той неделе, больницу разрушили, раненых и больных позабирали... Куда сейчас новых
раненых денут?
Женщины тихо воют, цыкая на детей, чтобы не выли — будто дети не такие же люди, как они. Хлюпающие звуки, издаваемые орудиями уничтожения, облепляют нас со всех сторон, не давая передышки мозгу. И хотя с момента начала вертолетной атаки прошло каких-то полчаса, они уже давно показались половиной суток, вместивших воспоминания о большей части твоей жизни. Люди постепенно теряют самообладание, слышны крики сумасшествия, мужчины плачут. Но не все. Среди нас — подростки, лет по 13—14. Они возбужденно и радостно обсуждают, какое же это оружие применяется в данный момент. И демонстрир