Протоиерей Вячеслав Винников “Я ПОВЕРИЛ ОТ РОЖДЕНЬЯ В БОГОРОДИЦЫН ПОКРОВ...” К оглавлению. СЕМИНАРИЯ 1953 год. У нас снимает угол студент Медвуза Сергей Музыченко, который готовится к поступлению в Московскую Духовную Семинарию. Он  сын дьякона, а дед у него был епископом. У Сергея много книг, он очень начитан и любит  стихи. Мне 15 лет. Я приглядываюсь к нему, а он ко мне. У него есть старинный молитвенник и книга “На запросы духа”, среди авторов которой Флоренский, Булгаков, Бердяев... и другие. Я  её читаю.    Сергей не поступил в семинарию. Поступил в семинарию я, но он дал мне первый толчок.     Позднее, когда я уже был священником в Измайлове, он приехал ко мне, и я сказал ему: ”Сережа, ведь это ты дал мне направление... Я молюсь за тебя...”. В те годы это было чудо - верующий студент светского вуза. По молитвам мамы, видно, Бог послал нам такого постояльца. ххх 1956 год . Перед семинарией я очень тяжело болел. Рентген был ужасный, а для поступления в семинарию нужна была справка о состоянии здоровья.  Неожиданно рентгеновский снимок показал, что всё хорошо. Мама потом говорила:  "Сынок, один единственный раз рентген показал хорошо, а потом опять показывал плохо.” Мы с мамой расценили это как чудо - мы много молились, и Господь услышал наши молитвы.                                         ххх Мама почему-то сама пошла в Хамовнический храм к о. Павлу за рекомендацией для моего поступления в Семинарию. Отец Павел был маленький седенький  старичок с небольшой бородкой, который то весело улыбался, то хмурился, в зависимости от настроения. -  Отец Павел, у меня есть сын, он ходит в этот храм и хочет поступить в Семинарию, ему нужна рекомендация. -  Это такой высокий и худой? -  Да -  Рекомендацию я могу дать, но он семинарию не закончит. Последние  слова, оказавшиеся пророческими, он произнес очень тихо и осторожно. Рекомендация была написана  красивым почерком, и на  ней стояла храмовая печать. С чувством радости и благоговения я держал её в руках и перечитывал слова о том, что я являюсь прихожанином храма святителя Николая в Хамовниках, ежегодно исповедываюсь и причащаюсь Святых Христовых Тайн, и мне дана рекомендация для поступления  в Московскую Духовную Семинарию. На четвертом курсе Семинарии я заболел и попал в больницу. Мой классный руководитель архим. Питирим Нечаев прислал мне письмо, в котором просил меня приехать  сдавать экзамены. Письмо привез мой товарищ Владимир Диваков (сейчас протоиерей и заведующий канцелярией Московской патриархии). Так как я плохо себя чувствовал и много занятий пропустил,  то не решился вернуться, о чем сейчас жалею. А мама говорила: “Вот видишь, сынок, как сказал отец Павел, так и получилось”. ххх Я знал, что при поступлении в семинарию проверяют музыкальный слух, и очень этого боялся. Я был уверен, что мне медведь на ухо наступил. Тогда я попросил сестру моей крестной Матрону Ивановну, которая когда-то училась в музыкальном училище, дать мне несколько уроков игры на гитаре. Я хотел хотя бы немного обмузыкалиться таким образом. Она научила меня брать аккорды, играть цыганочку, что-то ещё. Сама Матрона Ивановна чудесно пела русские народные песни и тогда всем известные гоп-со-смыком. И очень любила гитару и умела с ней разговаривать. Бывало запоет : “Поговори-ка ты со мной, гитара семиструнная”, и начинает разговор, а гитара ей отвечает, и разговор тот за душу берет. Учила она меня с терпением, никогда не сердилась. Много лет спустя моя мама пришла к больной тете Моте в больницу и сказала: “Мотя, ты знаешь, Слава-то стал батюшкой”. И вот, что ответила Матрона Ивановна: “Слава выбрал не земное, а небесное”. Так что гитара - не богопротивный инструмент, если она окажется в хороших руках и у человека с добрым сердцем. Был у меня в то время знакомый студент Петербургской академии Герман Власюк, приехал он как-то ко мне, взял гитару в руки и запел: “Отче наш”, “Царю Небесный”, “Великое славословие”. Это было так молитвенно и духовно, что хотелось встать и молиться под гитару. А Матроне Ивановне Господь, может быть, зачтет уроки со мной в её будущей жизни. Ведь если я служу в тон, то здесь есть и её заслуга, это она старалась, чтобы медведь снял свою лапу с моего немузыкального уха. А Господь всё видит.  Видел Он и те чудеса, что происходили в нашем подвале, в шефском доме в Хамовниках... ххх 1956 год Стою на коленочках у мощей Преподобного Сергия перед вступительными экзаменами в семинарию. Усердно прошу принять меня в число его учеников. А мама моя молится тем временем дома. И вот чудо - я принят. Видно, наши молитвы сошлись и дошли до Преподобного. Мама акафист Преподобному знала наизусть и очень часто ездила поклониться его святым мощам.                                 Ххх Нас всех собрали в классе и стали объявлять фамилии тех, кто принят в Семинарию. Стою, затаив дыхание: Ведерников, Винокуров и вдруг…. ВИННИКОВ!!! Радости того дня никто у меня в жизни не отнимет. Мама была счастлива:  все её страдания покрыла радость моего поступления в Семинарию. Всю жизнь она молила Господа: “Господи, ничего не прошу у Тебя, только бы сынок мой верил в Тебя, ни здоровья не прошу, ни богатства, только бы всегда служил Тебе и был  с Тобой”.   По молитвам мамы всё так и есть, и за всё слава Богу! На мне семинарский китель со стоячим воротником, а на семинарских службах - стихарь, послушание - прислуживать в алтаре, ходить с тарелкой, а потому я чуть позже других прихожу на занятия и отдельно завтракаю….   Каждое утро бегу к Преподобному, ни дня не пропускаю,  мама часто приезжает на службы… Под праздник Успения 1956 года  я навсегда уехал из родного хамовнического подвала в  Московскую Семинарию. С тех пор и дом в Хамовниках, и духовная школа преподобного Сергия как бы слились в одно жилище - где Господь, Его Пречистая Матерь, Преподобный Сергий и… я с мамой. Как я приехал в Троице-Сергиеву Лавру, так в душе и поныне пребываю в том святом месте, самом дорогом для меня месте на земле. Дома ли я или на службе, я всегда нахожусь  в Лавре. Я  бережно храню все семинарские тетрадочки, листочки и даже шпаргалки и часто вспоминаю мамины слова: “Помни, сынок, на Успение ты остался в Церкви.”                                         ххх Многие знакомые, друзья и соседи были против моего решения поступить в семинарию. Вся жизнь тогда была пропитана неверием.  В храм, правда, немногие ходили (тетя Лина, семья Сазоновых и другие), но поступать в Семинарию? Это у них в голове не укладывалось. Люди не понимали, как я мог идти против власти.  У многих на памяти были аресты и расстрелы священников, разрушения храмов, знали, что начнись очередная антицерковная кампания, попам не сдобровать. И вдруг Славка - будущий поп?! Может быть, некоторые от бедности думали, что я за деньгами туда пошел, но у меня в голове  мыслей таких не было. Я понимал, куда и на что я иду, решил для себя, что если и  к стенке будут ставить, то  не отрекусь от Бога и Церкви. Много было трудностей и искушений на моём пути. Но я выстоял по молитвам моей мамы, которая вымолила мне и семинарию, и священство, и поныне молится обо мне.                                   ххх Преподаватель церковно-славянского языка Анатолий Васильевич Ушков: “Аще кто хощет состязатися со мной во словесех словенских, да грядет семо и вопиет”. Называет фамилию. Отвечаешь: “ Зван был и приидох”. По его рассказам, в старой семинарии провинившихся сажали в карцер, который находился в глубоком подвале. Однажды проходит двором мимо карцера инспектор и слышит из подвала голос: “Изведи из темницы душу мою”. Инспектор, проходя мимо, отвечает: “Мене ждут праведницы”.                                          ххх Рассказ Владыки Венедикта “Приехал я как-то в Лавру, одетый в плащ поверх рясы,  подошел к проходной, а внутри сидит молодой послушник и резко меня спрашивает: - Чего тебе? - Пропусти меня в сторожку, объясню.  Пропустил он меня и опять очень грубо: - Чего тебе надо? Что пришел?  А я распахиваю плащ, а там панагия блестит... Послушник так и упал мне в ноги: - Владыко, простите и благословите. На ошибках учатся...                                         ххх Чудесный старичок, небольшого роста, всеми любимый профессор-протоиерей, преподаватель сектоведения отец Иоанн Козлов встречает меня в коридоре: “ А ну-ка подойди сюда.” И тихонько говорит мне на ушко: “Я тебе поставил пятерку”. А я ему: “Спасибо”. “Подожди. - опять же на ушко, - ты на пятерку не знаешь. Когда умру - помолись обо мне”. “Поминайте наставников ваших...” ххх Урок  музыки в Семинарии.  До - ре - ми - фа - соль - ля - соль - фа - ми - ре - до… Кто - тя - мо - жет - у - бе - жа - ти, - сме - ртный - час… Урок церковного пения… Попробуйте спеть это простое “упражнение” и сразу почувствуете, что всех нас ждет вечность. А теперь задайте вопрос:  что меня ждёт в вечности? И Кто? Спойте ещё раз, и ещё много-много раз… Может, что-то и откроется…  Напевайте на работе и  на улице,  -  и никого вы в этот день не обидите, не обругаете, не ударите, не позавидуете, не обманете, а со всеми-то будете добрыми и вежливыми, хотите вы того или нет. Господь будет в вашем сердце, и оно - сердце - будет чисто. А если дома есть музыкальный инструмент, то можно спеть под музыку… вместо телевизора и тяжелого рока: Кто - тя - мо - жет - у - бе - жа - ти - сме- ртный  - час…  КТО - НИКТО… сколько не бежишь - не убежишь,  будь ты олимпийским чемпионом, бегуном на самые длинные дистанции, всё равно, смертный час - самый скорый и тебя догонит… Ложитесь спать и пропойте опять. Кто - тя - мо - жет… Можно и во сне петь… Во сне ещё лучше будет получаться.  Если вся Москва будет их петь, а потом и вся Россия, то и кризис как рукой снимет, и голодных не будет, и зарплату всем выдадут,  и все довольны будут, и будут жить-поживать да добра наживать… ххх 1959 год. Я, воспитанник Духовной Семинарии, беседую с отцом знаменитого танцмейстера Игоря Моисеева. Отец его - глубоко религиозный человек, учился в московском лицее вместе с будущим Патриархом Алексеем I (Симанским). Сейчас  в этом здании у Крымского моста располагается Московский институт международных отношений, где после войны  моя мама работала уборщицей, а я восьмилетним мальчишкой бегал по этажам и обедал в столовой. Я подарил отцу Игоря Моисеева на прощание молитвослов, только что в 1956 году изданный. Это, кажется, было первое разрешенное издание молитвослова. Мне, в свою очередь, этот молитвослов подарил Патриарх Алексий I.                                         ххх Самое чудесное для меня в Семинарии - вечерняя молитва. Второй этаж, храм Покрова Божией Матери: полумрак, горят лампадки, стоят преподаватели, студенты, воспитанники , многие в священном сане... Каждый занимает своё место, к которому привык... Нет, не передать никакими словами, как тогда было хорошо, как покойно на душе, как тогда молилось, как не хотелось возвращаться в суету спальней и коридоров, хотя по спальням все расходились чинно и тихо. Прошло сорок с лишним лет, а всё это так перед глазами и стоит: вверху над алтарем изображение Богоматери и Её Покров, простертый над всеми нами. И это на всю жизнь. Не знаю, почему меня так  трогала тогда эта вечерняя молитва и в конце  её - это благоговейное прикладывание к иконам. Видно, дух преподобного Сергия витал между нами, его учениками, а он сам, наш игумен и пастырь, во время молитвы был с нами. Поэтому было так хорошо и покойно. А утром мы все шли к нему за благословением на наступающий день.                                         ххх В семинарии был у меня товарищ Миша П., который очень любил читать о святых подвижниках и их поучения.С утра всегда бежал на братский молебен и допоздна играл на фисгармонии. У него была невеста, но он никак не мог решить, что ему делать: жениться или постричься в монахи. Довольно часто он обсуждал этот вопрос с моей мамой, он её очень любил и к советам её прислушивался. Последнее слово было, конечно, не за мамой, а за старцем, - и Миша стал монахом. Невеста дала согласие на постриг и сказала, что не будет приезжать в Лавру. Любили они друг друга, но любовь к Богу оказалась сильнее. Вскоре Миша стал управлять правым хором в Трапезном храме Лавры. Мама часто ездила молиться в Лавру и с радостью слушала его пение. Так ежедневными занятиями на фисгармонии он преумножил свой талант и принес его в дар Самому Богу. ххх 1959 год Лежу в больнице, и все знают, что я воспитанник Московской Духовной Семинарии. Мой сосед по палате, мужчина с польской фамилией, доверительно делится со мной воспоминаниями: ”Я мальчишкой прислуживал в костеле, на меня надевали красивую одежду, я ходил со свечой. Только не говори об этом никому”. Сижу в больничном садике с молодым вьетнамцем, и он мне вдруг говорит: "Ты знаешь, я ведь закончил Католическую Духовную Семинарию.” Смотрит на меня , улыбается и тоже просит никому об этом не рассказывать.    Иногда, в разговоре один на один, люди вспоминают с затаенной грустью, что они когда-то пели в церковном хоре. И все это выплескивается в беседе наружу, как самое светлое и значительное, что было в их жизни... И рады они, что представился случай, когда можно  поделиться дорогим воспоминанием.                                          ххх Обход врачей. На мою кровать садится заведующая отделением доцент Маргарита Васильевна, а другие врачи стоят рядом. Я сижу по пояс обнаженный, с крестом на груди. - Слава,  Вам нужна операция. Если Вы откажетесь, мы за Вашу жизнь не ручаемся. - На операцию не согласен - отвечаю я. - На что же Вы надеетесь? - На Бога. Когда врачи ушли, то сосед по палате сказал: “ Славка, у тебя есть на кого надеяться, а у нас вся надежда только на бутылку”. Прискорбно, но очень многие не лечились, а пили. ххх Елоховский собор, 1961 год. Я, иподьякон, подхожу под благословение к Святейшему Патриарху Алексию (Симанскому). Он благословляет и задерживает мою руку в своих ладонях, держит и не отпускает: спрашивает, как меня зовут, где я учусь, кто мои родители...  Я стою ни жив ни мертв: столь долго Патриарх никогда со мной не беседовал. Как только Патриарх меня отпустил, ко мне подошел мой товарищ, тоже иподьякон, и сказал:  “Слушай, Данила Андреевич не любит тех, кто долго со Святейшим разговаривает... Смотри, как бы это на тебе не отразилось.”   “Да я-то здесь при чем?, - отвечаю я, - ведь Патриарх держит мою руку и не отпускает, не я же его держу.” Секретаря Патриарха в Церкви называли всесильным Данилой Андреевичем, но на этот раз всё обошлось благополучно. В 1970 году, когда я подходил к почившему Святейшему, целовал крест и его руку, покрытую конопушками,  я вспомнил, как он меня этой рукой удерживал и не давал отойти, беседуя со мной.        ххх Когда я заканчивал Семинарию,  ректор владыка Филарет мне  сказал: “Слава, возьми свои документы, что они здесь будут валяться?” А мама посоветовала: “ Сынок, не спеши их забирать, пусть они ещё там полежат, ведь они находятся в таком святом месте, у  Преподобного”. Когда  тридцать лет спустя я их забрал оттуда, то вдруг почувствовал, как оборвалась нить, словно не просто мои документы, а часть меня самого все эти годы хранилась в Лавре.                             ххх С самого детства меня окружали люди, которые имели  отношение к Церкви. Студент Медицинского института, сын дьякона Сережа Музыченко первым подвел меня к мысли о Церкви как о месте служения, а не просто посещения, благодаря ему я задумался о поступлении в семинарию. Настоятель Николо-Хамовнического храма отец Павел Лепехин дал мне рекомендацию для поступления в Духовную школу, проповеди и службы отца Павла, о.Владимира Еремина, о.Иоанна Потапова, прот. Валериана Николаева, прот. Игнатия Кондратюка, дьякона Иакова Сенаторова оказали на меня большое влияние. Я с благодарностью вспоминаю многих преподавателей Духовной Семинарии, среди них были: Архим. Тихон Гавриков        - Священная история Ветхого Завета Архим. Леонид Поляков, будущий митрополит Рижский и Латвийский                 - Гомилетика прот. Алексей Остапов            - Общая церковная история проф.прот. Иоанн Козлов        - Сектоведение проф. Анатолий Васильевич Ушков                                 - Церковно-славянский язык Алексей Иванович Георгиевский  - Русский язык Василий Иванович Сарычев,затем монах Василий           -  Догматическое Богословие Лебедев -“amicus”                     -  Латинский язык Талызин -                               Основное Богословие Ричко                                    - Греческий язык Владимир Юрьевич Вульферт -Английский язык о. Константин Ружицкий,ректор                       - Нравственное Богословие Архим.Питирим Нечаев,классный руководитель- Практическое руководство для     пастырей Иван Николаевич Аксенов -   Церковное пение Всех я хорошо помню и словно вижу сейчас перед собой. Почти все уже ушли ко Господу. Среди  воспитанников Семинарии были очень интересные люди: Дима Дудко, сейчас священник и член Союза писателей, Глеб Якунин - будущий автор  “Открытого письма”, священник и правозащитник, Володя Рожков, будущий настоятель Николо-Кузнецкого храма, который познакомил меня со вторым автором “Открытого письма”, священником Николаем Эшлиманом, Анатолий Просфирнин - будущий арх. Иннокентий, Миша Постников - сейчас архимандрит Лаврентий, архимандрит Наум. Благодарю Бога за встречи с такими людьми, которые помогли мне стать священником и определиться на выбранном пути. С благодарностью вспоминаю: Архиепископа Вениамина Новицкого, который стойко стоял за Церковь в годы гонений, а потому много претерпел в колымских лагерях (он приезжал к нам в хамовнический подвал); Митрополита Никодима Ротова, у которого я одно время был иподьяконом и с его помощью был принят на работу в издательский отдел; Владыку Питирима, Председателя издательского отдела, который помог мне перед самым рукоположением, выправил мой путь на подступах к священству. Всегда в моем сердце Архиепископ Киприан Зернов, который рукополагал меня в храме всех Скорбящих радости, что на Ордынке. Я служу и молюсь о всех, стараясь не вспоминать того, что омрачало наши отношения, а помнить только доброе и светлое. Спасибо всем, кто привнес в мою жизнь частичку Света Христова и привел к Царским Вратам Святого алтаря.   ххх Священники Вячеслав Винников и Глеб Якунин. Ок 1999 г. Особое влияние на меня оказало “Открытое письмо”, написанное в 1965 году двумя священниками - о.Глебом Якунином и о. Николаем Эшлиманом. Тогда оно прозвучало как  крик гонимой Церкви о помощи, как героический, бесстрашный поступок защитников Христа.  Я тайком распространял это письмо, видел, как радовались люди, читая строки правды о тяжком положении в Церкви, слышал, как священники называли авторов письма героями.  Большинство людей в Церкви тогда жили в страхе и старались даже не упоминать о беззакониях, творившихся вокруг.  Когда же Святейший своей резолюцией запретил авторов Письма в служении, то многие в Церкви испугались и отвернулись от своих защитников. Моё же  уважение к отцу Глебу  было столь велико, что к нему я поехал за советом и благословением перед принятием священства.  После запрещения он с трудом устроился в церковь Нечаянной Радости в Марьиной роще, где пел и читал на левом клиросе.  Отец Глеб сказал мне : рукополагайся, - и я подал прошение .     Всё, что позднее произошло с отцом Глебом, организовавшим комитет по защите прав верующих и получившим за это пять лет лагерей и пять лет ссылки, лишь подтверждает его искреннюю бесстрашную веру в Спасителя и готовность до конца защищать своё представление об истинной Церкви, служащей Богу, а не властям и мамоне. Священноначалие не пыталось его защитить, напротив, совершенно необоснованно сняло с него сан и отлучило от Церкви. Последовав за Христом, отец Глеб был преследуем, гоним и оклеветан, но не побежден.  Верю, что в третьем тысячелетии все встанет на свои места и будет названо своими именами. Блажени есте, егда поносят вам, и изженут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех! МАТУШКА 1962 год Венчал нас с матушкой Тамарой мой товарищ и одноклассник  отец Владимир Маркин в сельском деревянном храме в Удельной. Сопровождал нас на венчание мой друг иеромонах отец Сергий Куськин . Все было просто и скромно: пел небольшой хор, батюшка отец Владимир вышел  в красном пасхальном облачении, смиренный и радушный, обручил нас кольцами, стал спрашивать, любим ли мы друг друга, торжественно, в тишине храма, обводил вокруг аналоя, давал пить вино, затем было взаимное целование и многолетие. И радость о Господе, что снизошел к нам, и дал нам такое подкрепление в нашей любви. Я молюсь за этого батюшку, тяжко болящего отца Владимира, так как уже много лет он  не служит. Ухаживает за ним его неизменная спутница - Тамара. Да хранит их Господь в этой жизни, и да не оставит своей милостью в жизни вечной.                                                 Ххх  Вся наша жизнь построена из встреч. Родился  - и первая встреча с мамой, с папой, затем с детишками во дворе, с батюшкой в храме, с девушками и юношами и со своими детьми. Ни на минуту, ни на секунду встречи не прерываются.  Господь дает нам пап и мам, друзей и подруг, жен и мужей, он дает нам детишек.  Каждая встреча несет и должна нести нам радость, надо только присмотреться и её увидеть.  Вот одна из таких встреч: увидел я Тамару и понял - Господом она мне послана, чтобы спасти меня от чего-то плохого. Держись за нее, как за спасательный круг, и не потонешь.  Ведь если Господом послана, значит, это твоя единственная, кость от костей твоих, плоть от плоти твоея… сия наречется жена.                                         ххх Белые простыни… Те были не совсем белые. На них стояли метки воинской части. И они были не совсем новые. Ими мы покрывали три железные кровати, на которых вместо матрацев были доски. Вот и вся уборка. Так мама делала, когда ждала гостей. Так убралась, когда должна была первый раз прийти Тамара.  Глаза мамы сияли, я тоже был доволен, как у нас хорошо, чисто, уютно. Разве может это кому-нибудь не понравиться?  В уголках стояли две солдатские тумбочки, два стула и две табуретки - всё это из Хамовнических казарм. А в правом углу - полочка с иконами и белым полотенцем. И мы думали - какие же  мы богатые и счастливые!     Вся комната в белом и сиянии. В окно заглядывает огромная белая луна…  С нами сидит и беседует белоснежная голубица Тамара, моя невеста… которой не нужны были ни  ковры, ни диваны, ни гардеробы,  а нужен был  я,  Слава, со своей нищенской зарплатой. Даже расписывался я с ней в чужом костюме .                                               ххх Матушки бывают разные... Мне рассказывали, как одна прибегала в церковь, где служил её муж, и кричала: “Я тебя все равно отсюда вытащу!”, а другая говорила: “Я не могу выносить этого запаха, от тебя ладаном пахнет.”    И каково батюшкам с такими матушками нести своё служение?! Я служил спокойно. Начинал  в Великий пост, и два первых месяца служил без выходных, но никакого ропота со стороны Тамары не было. Я всегда очень рано уходил и под праздники очень поздно возвращался. Дома всегда меня ждал ужин и ласковое слово. Смирная была, тихая и терпеливая... ждала и спать не ложилась.  Службы на Рождество и Пасху заканчивались поздно ночью, и я старался сразу ехать домой.   Тамара стоит у окна: “Я вижу - машина повернула к нашему дому, значит, ты едешь. Слава Богу, приехал, ложись спать.” Вот так и жили - Богу служили. Спутницу жизни  посылает Сам Господь, а особенно - батюшкам. (Тех  же матушек, о которых я выше писал, не знаю, кто послал. Наверное, будущие батюшки просто сами плохо выбирали, а Господь с их выбором согласился...) Слезно прошу Господа и Божью Матерь, чтобы они упокоили мою матушку Тамару в селениях праведных... ххх Даниловский монастырь Родные Тамары, как и мои, жили у Даниловского монастыря. Дедушка Феофилакт и бабушка Ариша работали на фабрике Мещерина (сейчас - Даниловская мануфактура), а дядя Тамары, Сергей, был там бухгалтером. Брат моего деда Леонтий торговал у монастыря селедками: он в какой-то посудине носил их на голове и кричал: “Кому голландские селедки!” Дедушка Тамары Тимофей пел в монастырском хоре басом, а бабушка Матрена в монастыре подметала, убирала, стирала, делала все, что попросят, и когда она умерла, то её похоронили в монастырской ограде, где хоронили только духовных лиц  и известных людей.     Очень много моих родственников похоронено на Даниловском кладбище: Тамара, её папа Андрей, моя мама,  бабушка Ариша, её двенадцать человек детей (все умирали маленькими, и мама помнила только троих из них: Нюшу (Анну), Зою и Сережу). Здесь же похоронены и три брата моего дедушки Феофилакта: Феоктист, Григорий и Леонтий. Могилки их, конечно,  потеряны, но я за них пою панихиды, приходя на кладбище. Царство им Небесное и вечный покой!                                                  ххх Тамарина мама рассказывала, что за Даниловым монастырем был пруд, и там все полоскали белье.  Монастырь был очень красиво расположен, его окружали огороды, деревянные домики с палисадниками, рядом  Москва-река. Палисадничек у дома я застал ещё, когда пришел к Тамаре в 1962 году, в нем росли вишня и крыжовник с очень сладкими ягодами, во дворе был сарай с глубоким погребом, вниз вела лестница, и там стояла кадка для капусты, на сто килограмм, было отделение для картошки, туда же под праздники ставился в посудинах холодец, а в самом сарае у дальней стены - большая поленница  дров.   Ефросинья Тимофеевна очень любила пить чай: сидит, бывало, на терраске, а перед ней блюдце и розеточка с вареньем. У нее был Божий дар домашней хозяйки: пироги пекла царские, щи варила наваристые, каши - душистые с дымком, даже компот из сухих фруктов у нее был ароматный и очень вкусный. А  блины  пекла такие ноздрястые, румяные, душистые, что я мог сразу двадцать блинов съесть. Может, потому готовила Ефросинья Тимофеевна по-царски, что ещё помнила жизнь при царе, видела царскую семью и царские времена часто вспоминала, даже в мелочах. Как-то я ей сказал, что в магазин привезли муку-крупчатку, так у нее глаза загорелись, и она послала меня в магазин. А потом с горечью говорила: “Прости меня, Слава, я-то думала, что это настоящая крупчатка - царская, а она оказалась хуже обыкновенной муки.”    Стоит она у меня перед глазами: худенькая, строгая, всегда подтянутая, а вокруг нее дети и внуки…  Мне её семья казалась очень дружной. Пока Ефросинья Тимофеевна была здоровой и всех угощала знатными обедами,  дети её любили, но как только состарилась, заболела, то никому стала не нужна.  Приходилось её дочерей и внуков уговаривать, чтобы они приехали к бабушке. Мы с матушкой несли всю тяжесть ухода за больной, а  внучок Сереженька и внучки Верочка и Аллочка по несколько лет не появлялись, да и дочерям посещения были в тягость. Говорят, что друг познается в беде, а, видно, и родственники познаются в несчастье.                                                             ххх             Гой ты, Русь моя родная,            Хаты - в ризах образа...            Не видать конца и края,           Только синь сосет глаза. В доме у Тамары были светлые  уютные комнаты, печка, а в уголочке на полочке -  иконы. Входишь, и невольно взгляд останавливается на них, как на самом главном в жилище. У    моей матушки есть старинные родовые иконы - Господь Вседержитель и явление святителя Николая князю Дмитрию Донскому на Угреше. Спаситель - в ризе, а на обратной стороне надпись: “благословение сие принадлежит Тимофею Чернобривкину, сентября 17 дня 1886”, и поперек этой надписи - другая: “Благословение сие получил сын Тимофея Сергей 19-го/XII - 18 г.” Икона святителя Николая - маленькая: князь Дмитрий Донской изображен с дружиной и с двумя иноками - Пересветом и Ослябей. Зеленое дерево в ветвях, и образ Святителя в лучиках.    Иконы, перед которыми молятся из поколения в поколение, называют “намоленными”. Перед этими иконами молился дед Тамары, певчий Данилова монастыря, её папа Андрей,  мама Ефросиния, молилась и сама Тамара.  Матушка, будучи тяжело больной, молилась на кухне, сидя на своем стульчике. Молилась просто, тихо и незаметно, сразу вспоминались слова преподобного Серафима Саровского “Где просто - там ангелов со ста”. Наверное, рядом с ней были ангелы, только для наших глаз невидимые. Уж очень было благодатно, и я невольно думал: вот бы и мне так. Может, научусь ещё. Видно, болезнь приближает человека к Богу, открывает, что до поры до времени было сокрыто, а потом неожиданно дает особую молитву. Терпение и смирение приводят к духовному росту, становится  благодатно и тепло на душе.   Дай Бог каждому такую молитву!                                               ххх  Иногда есть потребность просто посидеть перед иконами и ощутить эту теплоту, которая от них исходит, посидеть и помолчать, как это порой бывает с близким любимым человеком, когда никаких слов не надо, и так все понятно, и так хорошо-хорошо, “как зимой у печки”. А то ведь мы все говорим и говорим, а надо послушать и то, что нам хотят сказать наши намоленные иконы - они ведь живые, и они хотят сказать нам своё живое слово. Давайте послушаем...                                                                               ххх Тихий Второй Подольский переулок одним концом выходил к монастырю, а другим к Голицынской больнице, со львами на воротах. Здесь будто была  не Москва, так было тихо и  благодатно - наверное, оттого, что рядом был монастырь. Хотя он в то время был закрыт и разорен, но все равно чувствовалось, что  монастырь дышит, ещё не заснул вечным сном, может и проснуться.   Как же нас Господь любит, если сейчас стоит  Данилов монастырь: такой прекрасный,  светлый, духоносный, как будто и не происходило с ним ничего, и не крушили, и не ломали, а вечно стоял  и призывал к молитве....   Подвизались в монастыре такие подвижники, как архиепископ Феодор , в схиме - Даниил, иеромонах Иасон (Смирнов). Стоит он несокрушимой крепостью нашей Православной веры и будет стоять до скончания веков, пока нас всех Господь ни призовет к Себе, да, наверное, и после этого он только преобразится, будет светоносным и сверкающим духовной лепотой. И мы тоже преобразимся, и будет новая земля и новое небо.                                         ххх У Тамары было три сестры: Вера, Мария и Нина. Почти по Чехову, одна, правда, лишняя. Лишней оказалась Вера… В войну во время бомбежки она в поезде осталась лежать на каком-то полустанке… Хотел отец Андрей Петрович поехать,  да где там - огонь, пламя, взрывы… Так и осталась неизвестной её могилка… Мама её Ефросинья Тимофеевна  плакала, глаз не осушала. Вера была очень красивая:  на фотографии она в украинской расшитой рубашке, с тяжелыми косами, украинским выразительным лицом - мама-то её Чернобривкина.  В войну были  в эвакуации в Башкирии, где работали в поле. Председатель колхоза  отмечал их работу, даже не верил, что москвичи  могут так трудиться, лучше местных. А отмечал работу мёдом , может, потому и выжили. Надо было возвращаться, а здесь приказ Ворошилова: покинувшим Москву в город возвращаться нельзя, оставайтесь там, где находитесь. Собрала Ефросинья Тимофеевна всех своих детей да ещё и дочку Марии Аллу. Андрей Петрович в то время  на войне был. Кое-как с большим трудом сели в поезд. И до Москвы-то оставалось уже немного, как вдруг входит военный патруль: “А ну-ка, тетка, собирай свою голодрань да сматывай с поезда!” Ефросинья Тимофеевна встала перед ним, да и говорит: “Слушай, если сейчас выгонишь, то возьму веревку и здесь при тебе повешусь…” Посмотрел патрульный, повернулся и пошел дальше. Так вот с Божьей помощью и доехали. А приехали - не прописывают. И опять мытарства. Нашелся все-таки кто-то, помог - заняли свои комнатки. Вот что пережили наши мамы. Да мы их на руках носить должны. А раз ушли к Господу, то молиться за них. Я поминаю страдалицу Евфросинью да и всех других страдалиц, кого знаю, и свою маму в том числе. Выстояли, не склонили головы и с Божией помощью вырастили нас.                                               ххх Очень любила Тамара тепло и солнце, так и тянулась к ним... Когда жили  рядом с Даниловым монастырем, то в доме была печка. Тамара, бывало, прислонится к ней спиной и стоит:  теплая и радостная. Сидишь на табуретке и подкладываешь в печку полешки...  Никаких сравнений не подберешь к печи:  в печи можно париться, у нее греться, от нее и уют... помните есенинское “и тепло и светло как зимой у печки”. Печка, Красный угол, иконы, крашеные половицы,  окошки с маленькими форточками и потолки, оклеенные белой бумагой... Жить в таких комнатах хорошо,  и помолиться хорошо, к домашнему уюту и теплу молитва напрашивается... и молитвой всё освящается.                                            ххх Тамарин папа, как и мой, воевал, но домой вернулся. Добрейшей души был человек, прошел три войны, Первую Германскую, Гражданскую и Отечественную, и Господь его хранил...  Умер он в Звенигороде в доме отдыха, привезли его домой, и не верилось, что он уже не встанет, не пойдет в сарай и не застучит там своим молотком, и не взмахнет рубанком... Оставил он только свои чудесные поделки: табуретку, столик,  буфет, шифоньер и добрую память о себе.