Тематический указатель

 

 

 

 

tapirr на dreamwidth.org

 

 

 

 

 

Митрополит Сурожский Антоний

Помогите спасти детей!

Катехизация для всех

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

прот. Александр Мень

 

 

 

 

священник Русской Православной Церкви Георгий Чистяков

 

священник Георгий Чистяков

Богослужебный чин в римской католической традиции

Лекция 1 из цикла «Литургический текст римско-католической традиции как основа для музыкального воплощения»
Московская государственная консерватория им. П.И. Чайковского, 19 марта 2004 года

 

     Дорогие коллеги, я, конечно, прошу прощения за то, что уж совсем не музыкант. Я буду говорить всё-таки преимущественно или почти исключительно на филологические и богословские темы. Более того, я думаю, поскольку речь часто будет идти о текстах, которые знакомы вам по музыкальным произведениям, то всё, что касается музыкального анализа, вы можете дополнить своими размышлениями, про себя или вслух, – быть может, лучше даже вслух, потому что это мне будет полезно. И сама основная идея, которую я бы хотел сделать главной в размышлениях о латинских текстах, породивших великую музыкальную традицию, – это именно анализ их происхождения и их бытования в церкви и культуре. Всё остальное – это уже ваш материал, за который, повторяю, я буду благодарен вам.

      У латинского языка в истории христианства совершенно особая судьба, потому что греческий язык вошёл в историю христианства в своей нелитературной форме. Те переводчики Библии на греческий язык, которые в Александрии сделали так называемый «перевод семидесяти», не имели никакого представления о греческой литературе. Они никогда не читали ни Гомера, ни Софокла, ни других греческих авторов, и поэтому их перевод Ветхого Завета на греческий язык сделан на язык обыдённой жизни, на язык хозяйственных документов, на язык Александрийского рынка, но ни в коем случае не на язык, у которого к этому времени – к III веку до нашей эры – была уже огромнейшая традиция, потому что в то время уже были написаны гомеровские поэмы, прозвучала, отзвучала греческая трагедия, уже оставили все свои тексты греческие лирики VII–VI веков, и Платон с Аристотелем уже написали к этому времени свои произведения. Но всё это прошло мимо греческого языка Ветхого Завета, потому что Евангелия, конечно, были написаны на самом простом греческом языке, на котором говорили апостолы и их ученики – люди, которые знали греческий как выученный язык, а затем, в следующем поколении, – как родной язык, когда христианами стали не только евреи, но и греки, или люди греко-язычного – восточно-средиземноморского мира; но, тем не менее, они тоже ничего общего с греческой культурой, с греческой литературой не имели. И это касается, в общем, и греческой гимнографии, то есть молитвенной поэзии, – вплоть до эпохи Иоанна Дамаскина. Вот тогда-то, в VII веке только, происходит встреча между греческой литературной традицией и христианством на греческом языке. Поэтому восточное христианство, в  целом, не унаследовало литературных традиций античности.

      А вот с латинским христианством всё обстояло совсем наоборот, потому что уже в IV веке, когда первые латинские авторы стали писать на богословские темы, когда блаженный Иероним начал переводить сначала Ветхий, а потом и Новый Завет, когда писал свои произведения Августин и его старший современник Амвросий Медиоланский, тот самый Амвросий, которому традиционно, но ошибочно приписывается гимн Te Deum laudamus, – так вот они, все эти авторы, то есть прежде всего эти трое – Амвросий Медиоланский, Августин и Иероним блаженные, – были пронизаны традициями латинской прозы и поэзии. Как известно, Иероним переживал относительно того, кто же он всё-таки: christianus или ciceronianus, христианин или цицеронианец? В кого он верит больше: в Иисуса или в Цицерона? Для него это был вопрос, как относиться к латинской поэзии, потому что он весь пропитан Вергилием, он знает наизусть «Энеиду», он знает наизусть почти всего Горация и, наверное, сотнями строк помнит на память Овидия и т. д. То есть этот создатель церковной латыни весь пронизан античным поэтическим материалом, он на нём вырос, он из него вышел, – я говорю об Иерониме. И, в общем, так же и Августин: он тоже вполне классический автор, и его латынь – это прямое продолжение латыни Цицерона и Тацита, Плиния Младшего и великих поэтов эпохи Августа, прежде всего – Вергилия, Горация и Овидия. Причем, хотя Августин живет в Северной Африке, но в это время эта земля мало чем отличается от Рима. До сих пор в Тунисе сохраняются памятники Римской архитектуры, которые поражают, потому что, когда оказываешься в пустыне – это уже самая настоящая Сахара, которой, правда, тогда не было еще, – подъезжаешь через пустыню на автобусе к огромному сооружению, которое ничем не отличается от римского Колизея. Это такой же Колизей, но только в африканской пустыне. Так вот, не только один Колизей существовал в Северной Африке, но там было всё, что было в Риме: и такие же школы были риторские в это время в римской провинции «Африка», и такие же интеллектуалы, и Августин был именно одним из них. Потому что, скажем, Амвросий – тот живёт в Медиолане, теперешнем Милане, Августин живет на севере Африки, но, в общем, они существуют в абсолютно одинаковых интеллектуальных условиях.

      Так было с этими тремя авторами, вслед за которыми начинает развиваться церковная латынь. Потому что Иероним, переведя всё Священное Писание от начала до конца на латынь, заложил основы и для богослужения, потому что всё-таки богослужение в первые века строится, в основном, на чтении Священного Писания и на рецитации, а затем – на пении псалмов из числа псалмов Давида и отдельных библейских стихов, взятых из разных частей Священного Писания, из псалмов, в первую очередь, из пророческих книг, частью из Нового Завета и т.д. То есть если посмотреть латинские богослужебные книги, то они состоят либо из псалмов, либо из точных или почти точных цитат из разных библейских книг: иногда очень известных, иногда очень мало читаемых, как, скажем, антифон заупокойной службы requiem aeternam dona eis Domine et lux perpetua luceat eis – «вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да светит им». Это цитата из Четвёртой Книги Ездры, как правило, даже не включаемой в канон Ветхого Завета. Она включается в латинскую Библию, но не включается ни в греческую, ни в славянскую, не печатается почти никогда в современных изданиях Священного Писания, но, тем не менее, блаженный Иероним перевёл и эту книгу, которая лежит на грани Священного Писания и межзаветной еврейской апокрифики, и стих из неё, посвящённый усопшим, тому сну, в котором они пребывают, вошёл буквально в каждое богослужение, посвящённое умершим, и все его знают, кто даже никакого представления не имеет о латинском языке и кто никогда не слышал и никогда не услышит о том, что была такая Четвёртая Книга Ездры.

      Надо ещё назвать, наверное, одно имя – это имя Григория Великого, который был папой в конце VI века, – он умер в 604 году. С именем Григория Великого связана вся история григорианского пения, создание одного из первых миссалов – тогда они назывались сакраментариями – и становление латинской литургии. С именем Григория Великого связывается уже следующий этап развития средневековой латыни, когда она начинает отрываться от языка классического и существует теперь уже сама по себе, но неся в себе память о том классическом языке, из которого она вышла.

     Если анализировать средневековые песнопения просто с точки зрения латинской грамматики, лексики и владения языком, то очень часто оказывается, что они составлены людьми, которым самим было не очень просто выражать свои мысли на латыни. Иногда кажется, что средневековый человек, тем более средневековый клирик, свободно говорил и писал на латыни. Конечно, это не совсем так. Свободно писали, говорили и думали на латыни – Августин и его современники в IV веке, а затем уже – гуманисты в эпоху Возрождения. Понятно, что Эразм Роттердамский или Томас Мор, другие светские и церковные писатели эпохи Возрождения, действительно, думали и говорили на латыни абсолютно свободно. Но для людей VIII-IX веков, даже для людей XIII века, какими были Франциск Ассизский или Фома Аквинский, латынь представляла собой нечто более или менее сложное. Они на латыни говорили, они на латыни писали, но, в общем, это было для них не всегда просто. И это чувствуется в средневековой латыни, которая избегает некоторых грамматических форм, у которой сократился запас слов, у которой сократилось число разных вариантов выражения одной и той же мысли. В общем, в их устах и в их рукописях латинский язык – это всё-таки, ну, например, как английский – у современного человека, который, в общем, может читать, говорить и писать по-английски, может сделать по-английски научный доклад, может объясниться по-английски по телефону, может даже лекцию прочитать по-английски, но это, конечно, будет английский язык не тех, кто родился в Англии и свободно говорит и думает по-английски. Это будет всё-таки то, что называют poor English – бедный английский. Так вот и латынь средневековая была чем-то таким, хотя среди латинистов средневековья были люди, владевшие языком блестяще и думавшие, безусловно, на латыни, но при этом у кого-то получалось это тоже довольно с большим трудом.

       Есть гимны, которые составлены на «корявой» латыни. Видно, что автору хочется выразить эту мысль, и ничего не получается. Он это делает, потому что у него нет другого выхода, потому что только по-латински принято писать, только по-латински принято молиться Богу, и поэтому, если он хочет написать этот гимн, то он не может написать его на народном языке. Надо было обладать дерзновением Данте для того, чтобы в «Божественную комедию» включить два больших молитвенных фрагмента по-итальянски: это парафраза Отче наш в XI песне «Чистилища» и – в конце «Рая» – гимн в честь Святой Девы, в честь Богородицы. Вот эти два текста у Данте и ещё – последние стихи в «Canzoniere» у Петрарки – это, в сущности, то единственное, что было написано из молитвенной лирики не на латыни за всё средневековье. Ну и ещё, конечно, Гимн Солнцу у Франциска Ассизского: текст, который считается древнейшим текстом на итальянском языке, текст, который столько раз звучал в разных переводах в течение XX века звучал в разных переводах на русском языке и которому Шнитке дал новую жизнь своей музыкой. Так вот, надо было, действительно, быть такими гигантами, как Франциск, Данте или Петрарка, для того чтобы в молитве отказаться от латыни. Все остальные – знали они латынь прекрасно или владели они латынью с огромным трудом – писали только на латыни. Поэтому у этого языка была какая-то совершенно особая судьба. Как сказал уже в XX веке папа Иоанн XXIII, это было своего рода золотое одеяние как античной, так и средневековой христианской мудрости.

С другой стороны, латинский язык обладал тремя особенностями, о которых тоже потом, уже в XX веке, будет говорить папа Пий XI.

Это был язык universale, всеобщий, потому что, действительно, на латыни говорила и думала вся интеллектуальная и вся церковная Европа – от Запада, то есть от Португалии, и кончая современной Литвой и Белоруссией. Вся Европа с Востока до Запада думала и писала исключительно на латыни, училась исключительно на латыни, открывала для себя что-то новое тоже только на латыни. Поэтому, действительно, всю Европу латинский язык объединял в единое целое. И вот если, скажем, брать даже ту же католическую традицию, с которой связана средневековая латынь, но уже в XX веке, то за последние 40 лет, конечно, появились совершенно разные, не только по содержанию, богослужебные книги в Италии и во Франции, в Германии и в Англии. И, скажем, если сравнивать вот современную Литургию Часов по-итальянски, то она гораздо ближе к латинскому оригиналу. С другой стороны, переводы псалмов выполнены довольно лёгким, простым, я бы сказал, даже несколько упрощенным языком.

А вот французская Литургия Часов – та выполнена в переводе на блестящий французский язык современной поэзии ХХ века, на французский язык очень высокого стиля. Более того, если, скажем, гимны латинские в современной итальянской церковной традиции заменены на простые, написанные короткими верлибрами, нерифмованными, гимны по-итальянски, переведённые на простой, очень ясный итальянский язык, то во французской традиции это, как правило, стихотворные тексты, рифмованные и переведённые на поэтический язык Клоделя, Жамма, Превера или других поэтов XX века. То есть стилистически, скажем, французский католицизм сегодня очень сильно отличается от итальянского.

От того и от другого отличается немецкий католицизм. А вот для средневековья этого не существовало. Скажем, если бы мы не знали, что Фома Аквинский – итальянец, потому что он родился в Италии, происходил из итальянской семьи и т. д., мы бы могли предположить, что он кто угодно: что он немец, нидерландец, француз и т. д., потому что в этом плане Европа была совершенно единой. Это первая из черт средневековой латыни, что она, действительно, объединяла всю Европу.

С другой стороны, это был язык неизменяемый, немутабильный. Он как живой язык остановился в своём развитии, потому что он уже не развивался по тем законам, по которым развивается всякий живой язык, который всегда питается живой речью детей, женщин, необразованных людей и т. д. Это был всё-таки язык элиты. Да, к этой элите относились люди не только типа Фомы Аквинского, но и какие-то полуграмотные церковные пономари, но тем не менее это всё-таки была элита: латынь знали только те, кто её специально учил в школе. И поэтому она в своем развитии как живой язык к тому времени уже остановилась.

И, в-третьих, это был уже язык, как говорит Пий XI, non vulgare, не народный, то есть простые люди его совершенно не понимали, для них это был язык абсолютно чужой, и они воспринимали богослужение примерно так же, как сегодня воспринимают латинское богослужение люди, которые никогда не учили латинского языка ни в школе, ни где-то ещё.

Я помню, лет 25 тому назад в Тбилиси, в католической церкви, я заговорил с одной из прихожанок, довольно пожилой женщиной, которая, как оказалось, знала почти всю мессу на память. Она могла во время богослужения отвечать священнику в течение всей службы, она знала и Pater noster, и Agnus Dei, и Sanctus и т. д., но оказалось, что при этом она не знает, что это значит. Она не знала, что Agnus Dei – это Агнец Божий, Который берёт на себя грехи мира, и miserere nobis – «помилуй нас». Мне также приходилось видеть греков на Кавказе, вернее, гречанок, – старушек, которые знали кое-какие молитвы по-гречески, но не знали, что они значат, потому что эти жившие тогда на территории Грузии греки, так называемые урумы, – это переселенцы из Турции; они потеряли греческий язык как разговорный. Они говорили исключительно по-турецки, а греческий сохранили только как литургический, знали отдельные молитвы, не зная, что они значат.

Так вот, примерно так же обстояло дело с прихожанином средневековой церкви в Германии, в Нидерландах, в Англии или где-нибудь в Скандинавии. Несколько легче было французам, итальянцам и испанцам, потому что всё-таки романские языки ближе к латыни, поэтому они могли что-то понимать, но, повторяю, опять-таки только что-то. То же показывает опыт этих прихожан Тбилисского католического храма, греков на Кавказе, опыт современных евреев, которые тоже знали почти все молитвы на иврите, совершенно не зная, что значат эти слова, или татар, которые знают молитвы по-мусульмански, по-арабски, не зная арабского языка, и т. д. Я видел, даже неоднократно, старушек, которые умели читать арабскими буквами Коран, и за это им другие давали какие-то деньги, – но они не могли понять, что это значит.

В такой же ситуации находился и простой человек в средневековой Европе. Вот отсюда это двоеверие в средневековой Европе, отсюда совершенно две разные культуры существуют у людей книжных и людей простых, о чём так много писал в своих книгах Арон Яковлевич Гуревич. Можно вооружиться любой из его книг о народной культуре средневековья, о категориях средневекового сознания и т. д. Три страницы из Гуревича уже очень много дают для того, чтобы понять, чтó представляла собой эта как раз не книжная, не латинская, а народная культура средневековья, которая очень часто была культурой безъязычия, просто потому, что на народном языке вообще ничего не существовало, кроме народной речи. И не случайно, когда Тиндал перевёл на английский язык Священное Писание, то такой блестящий мыслитель эпохи Возрождения, каким был Томас Мор, воспринял это в штыки. Он писал, что английский язык не приспособлен для того, чтобы на нём выражать высокие истины Писания. Английский язык приспособлен только для того, чтобы на нём объясняться с женщинами, слугами и детьми, а для того, чтобы переводить Евангелие или Псалмы, английский не подготовлен. В конце концов Тиндала казнили за то, что он перевёл Библию на английский язык, а на дворе был уже XVI век, всё-таки не какой-нибудь VII или VIII, а XVI век: в 1536 году казнили Вильяма Тиндала именно за то, что он перевёл Библию на английский, который, с точки зрения его современников, был для этого совершенно не пригоден. А вся культура в это время была латиноязычной, ну или в крайнем случае – франкоязычной, потому что поэзия трубадуров и труверов – вся на провансальском или французском языке, и, конечно, английские дворяне говорили по-французски.

И в это время, когда народная культура живёт в условиях безъязычия, продолжает развиваться латинская культура: на латыни продолжают создаваться новые тексты, но в основном, конечно, сохранятся тексты старые. И в этом смысле всё средневековье – это всё-таки эпоха скорее сохранения того, что было когда-то приобретено, чем накопление новых текстов, потому что Священное Писание переведено на латынь раз и навсегда. Оно переписывается, естественно, от руки, пока не появляется книгопечатание. Причём переписывается чрезвычайно тщательным образом: рукописи на латыни почти не отличаются одна от другой. Это минимум разночтений, они сохраняют текст почти так же точно, как сохраняет его печатное издание. С другой стороны, сохраняется текст богослужения; сохраняются тексты псалмов, антифонов и других богослужебных текстов, из которых состоит Литургия Часов, которые составляют так называемый бревиарий; сохраняется всё та же Литургия, которая была зафиксирована ещё во времена Григория Великого и его предшественников. Появляются новые богословские тексты, но это тексты для крайне узкого круга читателей. А то, что предназначено широкому кругу, – это, в общем, примерно то, что уже было накоплено в IV, V, VI веках. Это только переписывается, это только сохраняется, это только иногда чем-то заполняется или как-то незначительно видоизменяется.

Вот так существует латинская средневековая цивилизация, которая, естественно, как и всякая цивилизация, не может не развиваться, потому что, вероятно, в природе человека заложено стремление к освоению чего-то нового. Я думаю, поскольку тексты остаются прежними, это развитие происходит именно в сфере звука, в музыкальной сфере. Сколько есть месс, написанных разными композиторами, музыкантами – не сотни даже, а тысячи, но все они написаны на текст одной и той же, сначала дотридентской, а потом – тридентской мессы, которую можно найти в любом латинском миссале. У меня впечатление такое, что в какой-то мере западноевропейская музыка обязана своим развитием тому, что слово, от которого она отталкивалась, слово, ради которого она рождалась, оно в течение веков оставалось неизменным. Но вот это неизбывная жажда нового утолялась в мире звука.

Мне хочется сегодняшний день посвятить, главным образом, разговору о мессе и миссале, потому что в следующий раз, когда мы встретимся, мне бы хотелось говорить о богослужебных текстах Великого поста, прежде всего – о текстах Страстной недели, которые легли в основу всех Страстей, всех Passiones, и пасхального периода, от начала Великого поста, через Пасху до Вознесения и Пятидесятницы. Вот это бы мне хотелось сделать темой следующей нашей встречи. Третью встречу мне бы хотелось посвятить бревиарию, то есть истории тех служб, которые называются Утреней, Вечерней, Лаудами и т. д., истории суточного и годового богослужебных кругов, за исключением мессы, о которой мы будем говорить сейчас. И в четвертой нашей встрече мне бы хотелось поговорить о тех конкретных гимнах, о которых мы не успели поговорить в три первые раза, опять-таки о гимнах, которые существовали раз и навсегда написанныеми в словах, но которые порождали сотни музыкальных текстов, как, например, Ave Deum corpus natum de Maria Virgine, или Tantum ergo sacramentum, или Stabat Mater dolorosa и т. д.

Во всяком случае меня это, действительно, поражает, как один латинский текст порождает сотни разных текстов музыкальных, тогда как в русской традиции даже на слова Пушкина, на каждое стихотворение написано максимум три романса, и это кажется уже много. А тут совершенно другая картина.

Голос: По двадцать!

По двадцать?!) Ну, двадцать и двести, двадцать и две тысячи! (Вот как страшно в обществе профессионалов! На мой непросвещённый взгляд, я знаю три романса, и мне кажется – много.)

В основе мессы, как и в основе православной Литургии лежит повторение Тайной Вечери. В 11-й главе Первого послания к коринфянам апостол Павел рассказывает о Тайной Вечере и о том, как Иисус взял хлеб, благословил, преломил и дал ученикам со словами: «Приимите, ядите, это есть Тело Мое», а затем в конце Вечери, по-латыни post concenatum est, после того как Вечеря закончилась, взял Чашу, благословил её и сказал: «Это Новый Завет в Моей Крови, пейте от Нея все и делайте это в воспоминание обо Мне». Вот эти слова: «делайте это» – Hoc facite in meam commerationem – они и породили мессу. Месса есть повторение Тайной Вечери, когда священник, заменяя собой Самого Иисуса, совершает Тайную Вечерю, освящает хлеб и вино и так же, как Иисус преподал хлеб и вино Своим ученикам, так и священник причащает своих прихожан. Значит, основа всегда одна и та же, и основные главные слова Литургии, по какому бы обряду она ни совершалась – по византийскому, как в православной церкви, по римскому или по арабскому, амвросианскому-медиоланскому (западный обряд, какой сохранился в Милане, где и сегодня служится амвросианская Литургия) или по армянскому, по коптскому или эфиопскому и т. д., – одни и те же.

А вот что касается, как выстраивается месса, здесь, конечно, есть общие черты в разных обрядах, а есть что-то абсолютно своё. Латинская месса, как правило, начинается с интроита. Introitus – это стих из псалма или из пророческой книги, стих, с которого всегда начинается месса и который поёт так называемая schola cantorum. Очень рано появились профессиональные певчие, которых собирали маленькими детьми, для того чтобы они участвовали в богослужениях. Постепенно они взрослели, и они всегда участвовали в богослужениях, без них богослужение невозможно. Вот schola cantorum начинает богослужение интроитом, а в это время процессия, которую составляют клирики, прислужники, министранты – мальчики и взрослые, которые участвуют в богослужении, те, кто помогает священнику, – священники и епископы, все с фонарём, со свечами, уже в богослужебных одеяниях, проходят через церковь и приближаются к алтарю. Вот этот торжественный выход, когда через церковь проходят все участники богослужения, в торжественных службах сохранился и до сих пор. Если, скажем, в воскресенье пойти в Париже на мессу в собор, или в Риме в базилику Санта Мария Маджоре и т. д., то можно увидеть примерно такой выход, каким начиналось богослужение и в VII-VIII веках. У нас есть такое описание мессы, относящееся к времени Пипина Короткого; то есть то, как служили мессу во Франции в VIII веке, мы примерно себе представляем.

Итак, schola поёт стих из псалма или какой-то другой книги библейской, а духовенство проходит к алтарю и останавливается перед ним. Здесь, только уже стоя перед алтарём, священник или епископ, тот, кто возглавляет богослужение, возглашает слова: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» – in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, и после этого говорит: «Подойду к алтарю Божьему». Затем в мессе, которую в XVI веке утвердил Тридентский Собор и которая служилась затем в католической церкви вплоть до 1969 года, после того как процессия приближалась к алтарю и священник провозглашал in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, читался 42-й псалом. Но первоначально этого не было. Первоначально священник приближался к алтарю, читая про себя какие-то молитвы, причём смысл этих молитв заключался в том, что он каялся в своих грехах. Прежде чем подойти к алтарю, священник, стоя на ступенях перед алтарём, каялся в своих грехах, потому что, как правило, устройство на Западе храмов всегда одно и то же: алтарь находится на некотором возвышении, надо подняться по ступенькам.

     Вот на первой ступени он стоит и произносит своё confiteor: «я исповедуюсь». Confiteor Deo omnipotentio – «я исповедуюсь Богу Всемогущему». Причём первоначальное confiteor было простым: я исповедуюсь Богу, и всем святым, и Вам, отец (или: и вам, братья), что согрешил мыслью, словом и делом, моя вина; молю вас, чтобы вы молились обо мне. Вот и вся первоначальная молитва. Или такой, я бы сказал, сценарий для первоначальной молитвы, потому что она произносилась вполголоса, а с течением времени она была сформулирована достаточно чётко, причём выросла в размере, и в эту молитву confiteor в разных диоцезах, разных епархиях, включались имена местных святых, имена тех святых, мощи которых находились в данном храме. Так что сначала священник читает эту молитву confiteor и министрант, то есть тот, кто ему помогает, отвечает ему: miseratur tui omnipotens Deus – «да помилует тебя Всемогущий Бог», а затем от лица молящихся министрант (мальчик или взрослый человек, который помогает священнику) читает эту же молитву, и уже священник отвечает ему возгласом: «да помилует вас Всемогущий Бог да простит вам ваши грехи, приведёт вас к жизни вечной». И министрант снова, от имени всех молящихся, восклицает – «Аминь».

     Вот здесь важно иметь в виду, что римская Литургия вплоть до 1969 года – это диалог священника и министранта: священник как бы от своего лица совершает Литургию, а министрант отвечает ему от лица молящихся. Молящиеся молчат, молящиеся не произносят ни слова. А по реформе, которая была осуществлена в апреле 1969-го года, всё, что говорил прежде министрант, станут говорить все молящиеся. И поэтому в сегодняшней римской Литургии возвращён характер диалога между священником и всеми молящимися в храме. Это первохристианский характер диалога, он возвращён сегодняшней Литургии. Конечно, реформа, которую провели при папе Павле VI, – это была огромная работа именно по восстановлению древней Литургии: не изобретение чего-то нового, но по восстановлению того, что было когда-то. А  сегодня мы говорим о тридентской мессе, о которой имеет смысл говорить в этих стенах, потому что именно для нее писались все музыкальные произведения всеми композиторами и эпохи Возрождения, и эпохи Барокко, и в XVIII, XIX, даже в XX веках – все писали для тридентской мессы. Поэтому об утверждённой Тридентским собором мессе, которая, в сущности, была такой же и в дотридентские времена, когда-то в XIII–XIV веках, нам имеет смысл говорить с точки зрения истории культуры, с точки зрения истории текстов, которые породили всю эту музыку.

Значит, после того, как сказано confiteor, после того, как священник сначала, а участники богослужения, все остальные, потом исповедали свои грехи и попросили об их прощении, священник говорит последнюю молитву Oramus te, Domine, – «умоляем Тебя, Господи», в которой говорится о прощении грехов. После этого поётся что-то напоминающее остаток греческой ектении, потому что в латинском богослужении нету того, что называется ектиниёй в богослужении Византийском, когда диакон возглашает: «Миром Господу помолимся», а хор отвечает: «Господи, помилуй»; «О Свышнем мире и о спасении душ наших, Господу помолимся», и хор отвечает: «Господи, помилуй». Вот этих молений в латинской литургии нету, от них остались только три прошения Κύριε ἐλέησον – «Господи, помилуй», причём по-гречески, что интересно; эти слова не переведены на латинский язык, то есть это такое воспоминание о том, что латинская церковь первоначально была греческой, что первыми христианами Рима были всё-таки рабы греческого происхождения.

Здесь, наверное, надо на мгновение остановиться и сказать о самом термине «Римская церковь». Дело в том, что в римско-католической церкви слово римский обозначает не просто тот факт, что папа живёт в Риме и является римским епископом, но именно с городом Римом связана история римской церкви. Потому что римская церковь, хоть она и распространена по всему миру, и кардиналы находятся и в Париже и в Рио-де-Жанейро, и в Мельбурне, где угодно, тем не менее, каждый кардинал, например, архиепископ города Мельбурна в Австралии, Парижа, Нью-Йорка и т. д. одновременно считается епископом, священником или даже диаконом одной из римских церквей. Вот такой до сих пор существующий порядок.

В Риме я обычно  живу на via Nazionale, напротив базилики San-Vitale; это такая базилика, которая ушла под землю. Для того, чтобы в неё попасть, надо не подниматься по лестнице, а спускаться, потому что она за века ушла под землю, на улице торчит только её крыша. Так вот, в этой базилике San-Vitale числится в качестве священника епископ Детройта; он кардинал, он архиепископ, но к этой церкви он приписан как простой священник. А по поводу каждой службы в течение года в старых миссалах указывается, в какой церкви города Рима совершается эта служба. Вы сами понимаете, город Рим в X или в XI, или в VIII веке – это очень небольшой город, который населяют 5, 7, может, 30 тысяч человек, а церквей там сотни, и богослужение каждый день не в каждой церкви, а в один день – в одной церкви, в другой день – в другой, третий день – в третьей; все участники собираются где-то в центре города и идут торжественным шествием к той церкви, где сегодня совершается богослужение. И несмотря на то, что с течением времени, причём не в XIX веке, а давным-давно, там в V–VI веках, римская церковь уже распространилась на огромную территорию, она воспринималась в сознании верующих как церковь города Рима. И вот почему она римская, потому что каждый кардинал принадлежит к клиру, к духовенству города Рима. Каждое богослужение в церковном календаре связывается с тем или иным событием в истории города Рима, с тем или иным местом в городе Риме, с той или иной церковью в городе Риме, с той или иной базиликой.

Так вот, это остаток ектении – Κύριε ἐλέησον, Χριστέ ἐλέησον, Κύριε ἐλέησον – «Господи, помилуй, Христе, помилуй, Господи, помилуй», на греческом языке – это такое воспоминание о том, что первыми христианами Рима были рабы-греки, которые жили в Риме и, живя в Риме, продолжали говорить и молиться по-гречески. Только с течением времени эта греческая церковь перешла на латинский язык. Κύριε – это звательный падеж от греческого слова Κύριος – «Господь»; Κύριε ἐλέησον – «Господи, помилуй». Уже на тему этих трёх восклицаний все знают множество песнопений, которые написаны самыми разными композиторами. После того как спето Κύριε, священник или епископ возглашает первые слова следующего гимна, который тоже греческого происхождения: Gloria in excelsis Deo – «Слава в вышних Богу». Причём вплоть до ХХ века сохраняется традиция, когда священник или епископ начинают первые слова: Gloria in excelsis Deo, и хор уже подхватывает: et in terra pax, hominibus bonae voluntatis и т. д. И даже Иоанн Павел II, который с трудом говорит, потому что он уже стар и болен, он, если служит, то он начинает своим таким надтреснутым голосом: Gloria in excelsis Deo, и после этого schola cantorum подхватывает гимн и допевает его до конца.

Первоначально Gloria – «Слава в вышних Богу и на земле мир в человеках доброй воли, в человеках благого воления» (немножко по-другому он звучит по-латыни, чем по-гречески) – звучал во время Литургии только на Рождество. Но с течением времени этот рождественский гимн – рождественский, потому что это в Евангелии от Луки пастухи слышат, как ангелы поют: «Слава в вышних Богу, на земли мир», – и после этого бегут в Вифлеем посмотреть, что же случилось. Так вот, по происхождению своему этот рождественский гимн с течением времени был включён в праздничные и воскресные богослужения вне зависимости от того, Рождество или нет, включая пасхальные и т. д. Гимн Gloria in excelsis Deo не поётся только во время адвента, то есть рождественского поста, и не поётся во время Великого поста, Quaresime, который идёт сейчас.

Вот, скажем, сегодня 19 марта – это день Святого Иосифа, по идее – торжественное богослужение, но гимн «Слава в вышних Богу» не поётся, потому что Великий пост. Несмотря на то, что в этот день пост почти прерывается. Это единственный день во время Великого поста, когда совершаются свадьбы, поэтому сегодня (поскольку до этого уже было две с половиной недели поста и ещё будет почти целый месяц, до 11 апреля) по всему Риму свадьбы, – вот такой единственный день, когда весной можно устроить свадьбу. Конечно, свадьба в Италии – это совсем не то, что свадьба в России. Это всё гораздо торжественнее, гораздо больше всегда приглашённых и т. д. Причём если в традиции византийской венчание отделено от Литургии  – как правило, венчание совершается после Литургии, – то в западной традиции венчание в состав Литургии входит: служится месса, во время которой совершается венчание. Но это любят показывать в кино, так что это мы все знаем.

Итак, поётся гимн «Слава в вышних Богу» до конца, и после этого священник говорит молитву, которая называется коллекта, это от глагола colligere – «собирать», молитва, в которой собирается основное содержание богослужения, то есть в коллекте говорится, о чём мы молимся. Как правило, она очень короткая, две-три, максимум четыре строчки. И после коллекты читается первое чтение из Деяний апостолов. В дореформенной, в дособорной мессе было всегда два чтения: первое – из Деяний, второе – из Евангелия. В послесоборной мессе три чтения: из Ветхого Завета, из апостольских посланий и из Евангелия. Читается апостольское послание, в некоторых случаях в календаре – когда мы будем говорить о календаре, о годовом круге, я скажу – оно заменяется чтением из какого-нибудь пророка, но в основном – из апостолов, и после чтения апостольского послания, между Евангелием и апостольским посланием, звучит псалом или один стих из псалма. Этот стих называется градуалом. Как правило, это один из обязательно поющихся элементов мессы, поэтому Книга церковных песнопений тоже, как правило, называется градуалом –и в наше время, и в средние века. Первые сборники градуалов появились в XI–XII веках и существуют до сих пор.

Градуал сменятся пением Аллилуйя, с прибавлением стиха из псалма, только за исключением поста. Во время поста стих из псалма поётся без Аллилуйя: само пение Аллилуйя означает не постную торжественность. А после того как спета Аллилуйя, читается Евангелие, причём, если это богослужение торжественное, то дьякон возглашает: jube, Domine, benedicere – «прикажи, Владыко, благословить», – стоя на таком специальном балкончике, который по-французски называется «жюбе» – jube. Это такой длинный балкончик, проходящий от одной до другой стороны собора, как почти во всех храмах по всему миру; они были сломаны уже когда-то в XVII или XVIII веке. В Париже я знаю только одну церковь, кажется, она в мире одна, где сохранился жюбе, – это за Пантеоном есть такая небольшая, прекрасная внутри, как все готические парижские церкви, – очень страшная, чёрная, закопчённая снаружи и прекрасная внутри – церковь Святого Стефана, на горе, где похоронен Паскаль и, по-моему, Расин там похоронен, и там же – мощи покровительницы Парижа Святой Женевьевы. Так вот, это единственная церковь, где жюбе сохранился – проходящий с востока на запад через храм балкончик, стоя на нём, дьякон возглашал громовым голосом на весь храм: jube, Domine, benedicere – «прикажи, Владыко, благословить», и после этого читалось Евангелие.

Другой дьякон выносил Евангелиарий и возглашал, разумеется, на латыни, Евангелие. Никто, повторяю, ничего не понимает, поэтому уже в XVIII веке молящихся вооружили книжечками маленькими, в которых содержались молитвы во время мессы. То есть месса совершается сама по себе, а молящиеся в это время читают другие молитвы, которые предназначены для каждого мгновения мессы. И только музыкальные номера привлекают внимание молящихся. Вот когда поётся Κύριε ἐλέησον или Gloria in excelsis Deo, – все обращают на это внимание, потому что это музыка, а дальше молитвы священник читает просто-напросто про себя. Так Евангелие, если оно даже читается вслух, то непонятно – о чём, потому что оно читается на латыни. И какое-то очень двойственное впечатление оставляет такое богослужение, потому что, с одной стороны, оно прекрасно по сути, оно выстроено за века в удивительно стройную схему, а с другой стороны, эта стройность понятна единицам, а в большинстве своём на людей эмоциональное воздействие оказывает только музыка.

Но, с другой стороны, я вот всё время думаю о том, что сегодня, когда исполняется Девятая симфония Бетховена, то ведь тоже 90% присутствующих в зале переживают только эмоциональное воздействие этой музыки на себя. Скажем, я, когда я прихожу в консерваторию, я что-то переживаю, я не просто сижу и зеваю, а я могу разрыдаться или внутренне это пережить очень сильно. Я, например, понимаю, что одно дело, когда оркестром  управляет один дирижёр, и совсем другое дело, когда кто-то другой, даже вне зависимости от того, что у одного есть имя, а у другого нет имени; может, человек совсем без имени, но его исполнение поразит не только специалиста, но и профана. Совершенно другое дело, когда вы приходите в консерваторию: вы переживаете каким-то совсем другим образом. Но что-то в наших переживаниях есть, без сомнения, общее, хотя один понимает всё и с точки зрения алгебры может эту гармонию разобрать; другой не понимает ничего и только переживает эмоциональное воздействие этой музыки. Но, повторяю, в наших переживаниях есть что-то общее, и этого общего больше, чем можно предположить.

Думаю, что и богослужение переживалось примерно так же каким-нибудь благочестивым крестьянином, который совсем не знал латинского языка, но за свою жизнь привык к этим словам. Не случайно в одной из Конституций Тридентского собора говорится о том, что мелодии должны быть простыми, для того чтобы каждое слово было слышно, для того чтобы слова были слышны, чтобы молящийся слова воспринимал. Значит, он за всю жизнь эти слова запомнил, значит, они на него тоже как-то воздействовали; быть может, он знал даже, о чём говорится. И я думаю, что вот такой простой человек, который оказывается на латинской мессе, переживал что-то, быть может, не менее глубоко, чем человек, который знал латинский язык и разбирался в том, что же происходит.

Так вот, прочитано Евангелие и тогда поётся Credo, Символ веры – «я верю». Причём интересно, что сама специфика латинского языка такова, что в этом Credо звучит «Я верю»; в славянском «Верую» несколько размыто первое лицо единственного числа, потому что нету личного местоимения. У нас всё-таки по-русски нужно, чтобы личное местоимение было ясно обозначено, – что это от моего лица говорится или поётся, а Credo сразу обозначает очень ярко, что то, что поёт хор, говорится от моего лица, и молящийся очень сильно это переживает.

Спето Credo и после этого начинается офферторий, от слова offerto – «приношение». Это нечто напоминающее византийскую или нашу, русскую, славянскую проскомидию, то есть тот момент богослужения, когда приготовляются Святые Дары – хлеб и вино, для того чтобы совершить на них Таинство Евхаристии, чтобы их взять и благословить как Тело и Кровь Христовы. В тридентской мессе офферторий очень хорошо прописан в словах: одна молитва следует за другой. Но первоначально офферторий, вероятно, совершался в свободной форме, и в это время пелся псалом, который затем будет заменен всего лишь одним стихом псалма, который читает сам священник.

Значит, смотрите: в начале мессы пелся интроит, это был большой музыкальный фрагмент, когда-то в VIII веке нашей эры; затем интроит сократился до одного стиха, а его вытеснил 42-й псалом. То же самое – офферторий: первоначально это был большой псалом, который в это время пелся – огромный григорианский текст; в это время священник молча совершает приношение. А теперь, в позднейшее время, офферторий сократился до одного стиха и перестал занимать заметное место в музыкальной части мессы, тогда как слова приобрели значение. Офферторий заключается обращением священника к молящимся: «О, молитесь, братья», – orate fratres, – «чтобы моё и ваше приношение было благоприятно перед Богом-Отцом Всемогущим». И на это отвечает министрант: «Да приимет Господь приношение из рук твоих» и т. д.

После оффертория уже начинается собственно канон мессы, когда священник говорит: «Горé имеем сердца», ему отвечает министрант: «Имеем ко Господу»; «Благодарим Господа», и министрант отвечает ему: «Достойно и праведно есть...» Священник начинает молитву, которая, как правило, читается про себя, и во время этой молитвы, пока священник её не закончил, поётся гимн Sanctus: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь Небо и земля славы Твоей, осанна в вышних, благословен Грядущий во Имя Господне, осанна в вышних». – Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth. Pleni sunt caeli et terra gloria tua. Hosanna in excelsis. Benedictus qui venit in nomine Domini. Hosanna in excelsis. Это 6-я глава Пророка Исайи плюс восклицание детей, которые встречают входящего в Иерусалим Иисуса: «Осанна в вышних, благословен Грядущий во Имя Господне».

Это один из самых заметных моментов мессы, а дальше совершается канон. Священник вспоминает о Тайной Вечере и говорит: «В ту ночь, когда Он был предан на казнь, Он в тот самый вечер взял хлеб, благословил, преломил и дал ученикам, говоря: hoc est enim Corpus Meus – «Сие есть Тело Мое», и т. д. Причём, если в VIII веке (согласно описанию мессы во времена Пипина Короткого) канон совершался вслух, и священник ясным голосом читал всю эту молитву о Тайной Вечери вслух, то уже во времена Тридентского собора и позже священник читает всё это про себя, а в это время поётся Sanctus, Sanctus, Sanctus. Поэтому как бы самое важное место мессы, оно было закрыто пением гимна Sanctus и не воспринималось молящимися, а молящиеся знали, что самый священный момент мессы – это гимн Sanctus.

После того, как спет Sanctus, после того, как священник говорит: «Приимите и пейте от Неё все, эта Чаша есть Кровь Моя Нового Завета, Тайна веры, творите сие в Мое воспоминание» – он продолжает молитву, хор продолжает петь Sanctus и, наконец, священник заключает это пение возгласом: Per ipsum et cum ipso et in ipso – «через Него, с Ним и в Нём», Которому возносится «Слава Богу». И в это время он поднимает Гостию – освящённый Хлеб – и Чашу над головой, перед собой, так показывая всем молящимся. Канон на этом закончен, и священник призывает молящихся к тому, чтобы они читали молитву Отче наш, причём в современной мессе это очень заметный момент, а в старых мессах, до второго Ватиканского собора, было очень по-разному, потому что есть Pater Noster, написанный для пения, но была и практика, когда священник читал молитву Pater Noster про себя и только министрант заключал её словами: et libera nos a malo – «но избави нас от лукавого». После этого священник продолжал последнюю, заключительную, молитву libera nos, quaesumus, Domine, которая следует после молитвы Отче наш – «избави нас, Господи, от всех зол».

Pater Noster на самом деле тоже заметная часть мессы, причём первоначально Pater Noster находился в самом конце мессы, а Григорий Великий перенёс эту молитву к тому моменту, когда заканчивается канон, возносятся Святые Тайны – священник поднимает, с возгласом per ipsum, et cum ipso, et in ipso, Чашу и Гостию – и после этого обращается к молящимся со словами: praeceptis salutaribus moniti et divine institutione formati audemus dicere: «Божественными наставлениями наученные и formati – сформированные, обустроенные Божественным этим учением, audemus dicere – будем сметь говорить, осмелимся сказать», и дальше поётся Отче наш. По-славянски в это время говорится: «Со дерзновением неосужденно смети воспевати», то есть «осмелимся воспевать». Слово «осмелимся» сохранилось, вероятно, с первых христианских времён и в восточном, и в западном чине богослужения, как песнь «Свят, Свят, Свят», как восклицание «Горé имеем сердца – имеем ко Господую. Благодарим Господа!» и «Достойно и праведно есть» перед началом канона, – они есть и в восточной Литургии, они есть и в латинской мессе. То есть какие-то места, вот начало канона, середина канона, и после этого Отче наш и сам канон, – абсолютно точно повторяются и на Востоке, и на Западе. Таким образом, можно сказать, что ядро Литургии, оно восходит к первохристианскому времени. 

После того как спета молитва Отче наш, священник обращается с призывом к миру, к прихожанам. Но теперь в это время все находящиеся в храме пожимают друг другу руки, а в тридентской мессе священник обращался с этим приветствием к своему министранту или к дьякону, а дьякон – к иподьякону. То есть это место, такое замечательное место, было совершенно стёрто в средневековом богослужении. Когда я как-то был на мессе, которую служили в центре Парижа студенты-арабы, католики-арабы, они во время пения Отче наш все взялись за руки. Это было совершенно замечательно, когда в церкви там человек 20–30 совсем молодых людей, восточных, все взялись за руки и вместе пели Отче наш. Священник, стоя перед алтарём, протянул правую и левую руки, и образовался такой хоровод. Так вот это место, которое, действительно, так хорошо говорит о братском единении молящихся, в средневековом чине было совершенно стёрто. То есть оно сохранилось, потому что священник обращался со словами «Мир тебе» к своему дьякону, но только в таком, повторяю, сохранилось в стёртом виде. И, конечно, архиепископ Гуниини в 60-е годы вместе со своей комиссией проделал огромную работу для того, чтобы восстановить древнюю мессу, для того чтобы восстановить римский обряд таким, каким он был когда-то.

В этом смысле, конечно, очень интересно, что в римской мессе очень многое стиралось в течение веков и исчезало из неё, тогда как в греческой Литургии, наоборот, включалось что-то новое, но старое сохранялось; то есть тут две совершенно разных логики, и поэтому восстановить первоначальную Литургию восточную на самом деле гораздо проще, чем Литургию римскую, западную. В римской мессе только священник и, как правило, про себя произносил: «Господи, я недостоин, да внидешь под мой кров, но скажи только слово, да исцелится душа моя» – Domine, non sum dignus ut intres sub tectum meum, причём,эти слова опять-таки должны все произносить, а их говорил сам себе только один священник в римском каноне. Теперь эти слова произносят все в ответ на обращение священника: «Вот Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира, блаженны званые на Вечерю Агнца». И в это время поётся гимн Agnus Dei – Агнец Божий. Вот ещё один музыкальный момент мессы, который знают все: «Агнец Божий, Который берёт на Себя грехи мира, помилуй нас; Агнец Божий, Который берёт на Себя грехи мира, помилуй нас» – второй раз; и третий раз: «Агнец Божий, Который берёт на Себя грехи мира, помилуй нас, даруй нам мир». В заупокойной мессе, я уже сказал, нет 42-го псалма вначале, и там «Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира», не «помилуй нас», а там говорится: Agnus Dei qui tollis peccata mundi dona eis requiem – «даруй им покой» дважды; и третий раз – dona eis requiem sempiternam – «даруй им вечный покой». То есть тот же гимн Аgnus, но только с другим завершением: «даруй им покой» и «даруй им вечный покой». Священник причащается сам, причащает прихожан, и после благословения, которым завершается месса, в старом миссале читалось Евангелие от Иоанна, так называемое последнее Евангелие. Теперь его нет, это довольно позднее явление – XV–XVI век – начало Евангелия от Иоанна в конце каждой мессы.

Я ещё не сказал, что в четырёх или пяти случаях в году перед Евангелием, уже после градуала пелась Аллилуйя, пелась секвенция или последование – от отложительного глагола sequor, secundus sum, sequi – следовать. Секвенция – это гимн в честь того или иного праздника, но только секвенция поётся всего лишь в нескольких случаях: на Пасху – это Victime Paschale (в следующий раз скажу про эту секвенцию); на Троицу – это Veni Sancte Spiritus, / et inmitte caelitus / lucis tuae radium – прекрасный гимн, по-моему, есть кто-то, кто сделал очень хороший русский перевод. У меня ничего не получилось: там столько рифм, что совершенно не получается перевести, а без рифм тоже не имеет смысла делать русский текст, получается только сколок с текста, слепок какой-то. А уж если делать перевод с рифмами, – там столько их, такая словесная готика, где всё искрится рифмами, как в готическом храме искрятся витражи, как, знаете, в Нотр-Даме розы в круглых окнах Нотр-Дама сверкают всеми цветами. Так же искрятся рифмами эти готические стихи.

Третий день, когда есть секвенция, – это праздник Corpus Domini – Тела Божьего, после Пятидесятницы, там поётся секвенция Фомы Аквинского – Laude Sion Salvatorem – «Восхвали, Сион, Спасителя», и две службы: одна – в честь Богородицы – Божья Матерь семи страстей, Великим постом, когда поётся секвенция Stabat Mater dolorosa / juxta Crucem lacrimosa / dum pendebat Filius, что мы все знаем по Перголези и по множеству других Stabat Mater; эта секвенция ещё фрагментами включается в Великую пятницу в чин, который называется Via Crucis – «дорога Креста», но полностью поётся Stabat Mater в день Богородицы Семи Cкорбей. Stabat Mater занимает в церковном году примерно то же место, что и акафист Богородицы в пятую субботу Великого поста.

Заупокойная месса всегда включает в качестве секвенции гимн Фомы из Челано Dies irae, dies illa, – гимн, который все знают по реквиему Моцарту и по другим реквиемам: judex ergo cum sedebit, / quidquid latet apparebit – «когда воссядет Судия, откроется всё, что скрыто», и т.д., nil inultum remanebit – «ничего не оставит не отмщённым». Там тоже одни сплошные рифмы, поэтому переводить Dies irae на русский язык тоже очень трудно. Казалось бы, язык очень простой, – это поражает, что язык этих гимнов до предела прост, но попробуйте их перевести на русский язык или любой другой, из-за рифм ничего не выйдет, а без рифм они очень сильно теряют свою стилистику: она вся на этих бесконечных рифмовках построена, потому что это всё-таки эпоха первых готических соборов, эпоха первых витражей, эпоха совершенно особой архитектуры, эпоха совершенно особой поэзии.

Ещё есть такой гимн вечерний на Пасху Filii et filiae – «Cыновья и дочери», где рассказывается о том, как Христос воскрес. То же самое – всё на рифмах построено, но, как правило, эти гимны переводят и на французский, и на итальянский без рифм. То есть на итальянский – без рифм, а на французский их просто не переводят, они заменены новыми гимнами, написанными современными поэтами совершенно уже по-другому. То есть это тоже в какой-то мере та часть наследия католической Европы, которая теперь уже больше принадлежит музыкантам, консерватории, истории музыки, чем церкви. Потому что хотя в начале 60-х годов, во время Второго Ватиканского собора, предполагалось, что латинский язык останется языком католической церкви; но прошло 40 лет, и латинский язык почти ушёл из католической церкви, разве что Папа римский служит иногда частью по-латыни на площади Святого Петра, потому что там, действительно, собираются люди со всего мира.

В Париже была одна церковь Святого Франциска Ксаверия – Saint François Xavier, около Дома инвалидов, и там была ещё 16 лет назад в 7 часов утра месса на латыни. Я помню, когда я ехал в метро, напротив меня сидел старый священник и читал бревиарий по латыни. Я ему говорю: «Как замечательно, что Вы читаете по латыни, теперь никто уже по-латыни не читает». Он говорит: «Я люблю по-латыни, я старый человек». А я говорю, что у меня вся жизнь с латынью связана, я преподаю латынь в университете. И он сказал мне, что в церкви Saint François Xavier по воскресеньям, в 7 часов утра, латинская месса. Но теперь её уже нет. В каких-то местах есть, конечно, даже в Москве, у Святого Людовика – в Saint Louis, по воскресным утрам служится латинская месса, но это Москва – особое место, где католики со всех стран мира. Поэтому, естественно, нет испанской, нет португальской, какой-нибудь другой мессы на экзотических языках, поэтому есть латинская.          Источник

 

Следующие лекции этого цикла:

Лекция 2. Великий пост в западной литургической традиции.

Лекция 3. Пасха в западной литургической традиции.

Лекция 4. Дева Мария в западном литургическом обряде.

 

 

 

 

 

Вы можете помочь развитию этого сайта, внеся пожертвование:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 41001930935734 (сайт chistyakov.tapirr.com)




 

www.tapirr.com
Митрополит Сурожский Антоний
Помогите сайту
ЖЖ