ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ТО, ЧТО ОН ВИДИТ
БЕСЕДА ИОСИФА БРОДСКОГО С ТИМУРОМ НОВИКОВЫМ
Амстердам, 17 сентября 1993
Вернисаж выставки Новикова в музее Стеделийк
Иосиф
Бродский: Я посмотрел сейчас Вашу
выставку и заинтересовался изменениями, произошедшими в Вашем творчестве. До
конца 80-х Вы работаете в традициях, по-моему, близких к Малевичу и русскому
конструктивизму, а с начала 90-х работы меняются - вместо знаков, символов,
геометрических фигур появляются фотографии, образы, произведения из картин
превращаются в декоративные панно, богато украшенные изящной затейливой
виньеткой, она собирает на себе внимание, явит качественное изображение -
образ героя. А Вы где жили в Ленинграде?
Тимур Новиков:
В Ленинграде я жил на Литейном. Там я и начал делать свои картины с линией
горизонта. Прямо напротив моего дома стоял ансамбль Финляндского вокзала. Это
одна из причин моего обращения к тому принципу изображения. Прямые линии
городского пейзажа на другой стороне Невы, открывающегося из подворотни моего
двора, возможно, повлияли на формирование этого типа картины, сделанной по
принципам знаковой перспективы.
ИБ: Человек
есть то, что он видит. Но береговая линия - в Вашем случае линия горизонта -
на другом берегу Невы слишком близка. На Ваших работах горизонт гораздо
дальше. Он почти недостижим. Вы знаете, иногда в пейзаж бывает трудно войти.
Эти Ваши пейзажи таковы, что из них трудно выйти. Эта линия горизонта держит
мое внимание, как магнит. Глядя на Вашу линию горизонта, я вспоминаю Гварди
больше, чем кого-нибудь еще; аберрация просто отражает количество увиденного
мной у этого художника. Старого пуделя новым трюкам не научишь, но его
хозяин, в конечном случае, становится похожим на собаку. Ваш горизонт
напоминает мне чем-то Гварди. Он скошенный чуть-чуть, но он чуть-чуть
закругляется, он менее геометричен.
ТН: Этим
Лабас наш занимался в 30е годы
ИБ: И
до Лабаса, и до Дюфи это делал Гварди и так далее.
ТН: Ещё у Тёрнера это есть.
ИБ: И до Тёрнера еще. Там ощущение
такое, что за ним мир кончается, есть ощущение, будто за ним конец света
наступает. Но это бывает такое ощущение, Вы знаете, о чем я говорю.
ТН: Вам, как я знаю, посчастливилось
много пожить в Венеции. Я, к своему сожалению, не смог еще побывать там, и
лучшие работы Гварди видел только в репродукциях. Я много видел Тернера в
Лондоне, Лабаса в Москве. Но Петербург, конечно же, город "на
краю". Для петербуржца Васильевский остров - конец мира
ИБ: Да - это Андрей Белый: за
Петербургом ничего нет: пустота, линия, за ней мир кончается.
ТН: Поэтому петербуржцу должна быть
близка венецианская живопись. И Петербург, и Венеция открыты морю, открыты
воде. Переживания живописи и пространства для венецианца и петербуржца
родственны?
ИБ: Вы совершенно правы. Венеция и
Ленинград удивительно близки, и близость эта не в каналах, как многие думают,
а в широкой открытости воде. Так же было и в Александрии. В Александрии нашла
свое место первая в истории цивилизации настоящая Академия - Музейон.
Петербург на одном меридиане с Александрией, и он не "северная
Венеция", а именно северная Александрия, Гиперборея, если хотите.
Великие воды Нила и воды Невы, текущие через эти города, одинаково сильны.
Египет наполняет ими Средиземное море, юг Европы, Ладога - Балтийское море,
европейский Север. Ваш вид города со стороны Финского залива имеет линию
горизонта, заполненную супрематическими символами. И это напоминает мне
памятник Ленину, стоящий на том самом берегу Невы, единственный известный мне
памятник вождя на машине. Для меня он - символ надвигающегося техногенного
мира.
ТН: Согласен с Вами. Именно это
осознание и привело меня от семантической перспективы, проблемы которой я
решал в этих работах, к возврату к классической эстетике.
ИБ: Я уверен, что это было неизбежно.
Ваш город, стоящий на краю воды, как Нарцисс, устремлен в самосозерцание. Вы,
внимательно вглядывающийся в него, не могли не заметить все те прекрасные
архитектурные формы, которые наполняют его горизонт. Все значительные творцы,
жившие в этом городе - от Ломоносова и Баратынского и до Мандельштама и
Ахматовой - всегда неминуемо обращались к классицизму. Город заставляет
заботиться о форме. И даже житель нашего с Вами родного Литейного проспекта
не был обделен творениями Кваренги и Росси.
Но формы, которые я вижу в этой работе,
напоминают мне другое сооружение на нашей улице - дом по известному адресу:
Литейный, 4, здание в стиле позднего конструктивизма 30х годов ("Большой
дом", ленинградское ГБ)
ТН: Ваше наблюдение удивительно
верно. Дело в том, что я родился на Литейном проспекте в доме 60, где живу и
ныне. Рядом с моим домом целых два сооружения Кваренги. Возле Вашего дома на
углу Литейного и Пестеля - Спасо-Преображенский собор Василия Стасова, шедевр
русского классицизма. Но с начала 70х годов до 1987 года я жил на углу
Литейного и улицы Воинова, как раз напротив здания на Литейном, 4. И все
годы, пока я жил рядом с этим зданием, я был художником-модернистом. В этом
доме жил также известный поэт Леонид Аронзон. Я до сих пор помню день его
похорон в нашем дворе.
ИБ: Я помню этот двор. И это большое
конструктивистское здание, громада, нависающая над ним гигантским айсбергом.
Казалось, оно вот-вот надвинется всей массой и поглотит этот маленький
изящный дворик, кажется, он был украшен сталинскими вазами с фигурами и
гирляндами цветов.
ТН:
Да-да, это мой двор, я прожил в нем до 87 года и в нем была сосредоточена почти
вся авангардистская жизнь Ленинграда 80х годов. Как только я уехал из этого
дома и вернулся обратно в дом, где до меня жил Салтыков-Щедрин, а затем
Победоносцев, я как очнулся: во мне возродилась любовь к классике и уважение
к традиции. Я вернулся в дом, стоящий у комплекса Мариинской больницы Джакомо
Кваренги.
ИБ:
Дом Салтыкова-Щедрина? Знаю этот дом - напротив "Букиниста". Но в
том же доме, насколько помню, Ленин принял решение издавать газету
"Искра"?
ТН: Да, это было как раз в той части дома,
где теперь живу я.
ИБ: Вы ещё не издаёте газету?
ТН: Сейчас мы издаем журнал
"Кабинет", но газета - хорошая идея. Вот, возьмите, пожалуйста, это
четвертый номер, посвященный неоакадемизму.
ИБ: А! Я вижу здесь Ваш диалог
"Тайный культ по-русски". Очень хорошо. Я читал его по-английски в
Вашей книге, которую выпустил господин Фукс. Он дал мне вчера ее, когда
приглашал к Вам на открытие. Перед сном я прочитал именно эту милую пьеску.
Это напомнило мне больше диалоги Уайльда, чем Платона, но, возможно, потому,
что читал ее по-английски. Теперь перечитаю по-русски.
Кстати, там Вы говорите о фотографии.
Мне близок Ваш тезис о фотографии как месте, где укрывается от бури
модернизма традиционная любовь художника к образу и пространству.
ТН: Потому я и использую в последних
работах много цитат из фотографов, обращавшихся к прекрасному в ХХ веке.
Адольф де Меер, Фред Холланд Дей, Вильгельм фон Глоден, Моисей Гершман,
Херберт Лист, Джордж Патт Лайнс - мои любимые фотографы.
ИБ: Вы
знаете, это удивительно: я очень хорошо знаком с творчеством Херберта Листа.
Одно время я много общался с его племянницей.
Такое же чувство идеального мира я вижу
и в "Олимпии" Лени Рифеншталь, этом редком примере гармоничного
сочетания эстетики модернизма и классицизма - ну, Вы понимаете, что я имею в
виду...
