Первая
Есть в мире у меня жена - высокая, очаровательная, немного
кривоногая и чуть-чуть благоухающая парным молоком Людмила. Великолепная
женщина, она умеет ебаться, как никто. И при этом никакой особой искусности.
Просто дар, просто талант, просто особое строение бедер, просто несравненный
прикус влагалища. Просто то, что называется, великолепная женщина.
Собственно, тайна ее удивительной пизды и волнует меня более всего на свете.
Честно говоря, нет у меня никакого интереса в жизни, кроме этой пизды -
мощной и животворной, сочной и звенящей. Ну что мне деньги, что мне слава,
что мне путешествия и скитания, если я не могу забыться в вечерний час с
этой аленькой пиздюлькой, с этой багряной пиздищей? Загадка этой вульвы
поистине сюрреалистична, в том смысле, что не укладывается ни в какие
категории модернизма или постмодерна, как не укладывается и сюрреализм. Я
всегда думал: почему сюрреалистическая революция обладает такой
притягательностью для меня... Почему "холодильник без пальцев" Бретон или наблюдающий работу холода и тления в глазок гроба собственной
матери Раймон Руссель, почему бессердечный и кривочленный Бунюэль так
безотказно действуют на меня? Потому что они знают - пизда превыше всего. Но
не один из них (Мишо, Супо, Магрит, Танги) не сподобился узнать (не то что
познать!) пизду Людмилы Бренер! Которая была единственно верной, единственно
обнаженной перед лицом А.Д.Бренера. Только он знал природу этой
жестоковыйной, рдящейся, труднодостижимой обнаженности, почти без единой
родинки, без кокетливой отметины небес, но с центральным пупом, с центральным
глазом, с центральным отверстием. Так да здравствует же эта пизда во веки
веков! Да здравствует же могущественная ебля! Да здравствует чудотворная
слизь!
Вторая
Есть еще в мире великий смрад, художественный смрад. Особенно
заметен он - угорелый, хозяйственный - в мастерской Кизевальтера. То есть
ничего вроде бы художник, а на самом деле говно. Потому что каким масштабом
должен измеряться художник? А уж таким: масштабом Будды, раздирающего книги,
как сказал бы Никита Алексеев. Масштабом Сида Вишоза, дергающегося в
зловонной агонии, как сказал бы Анатолий Осмоловский. Масштабом безымянного
камикадзе, благослав-ляющего лес мачт в океане, как сказал бы Дмитрий
Пименов. А по всем этим меркам Кизевальтер так - вошь, а не человек, как
сказал бы Достоевский. И все они, мной здесь перечисленные, были интересные
люди, интересные души.
Этого-то мерзавца Кизевальтера
я бы и смешал с дерьмом, чтобы не говорил он больше слово
"искусство". А я ведь всегда любил искусство и хотел ему послужить
(а искусство любить нельзя, его херить нужно). А сейчас избил бы я
Кизевальтера кровавым страшным боем и голову ему зубами бы рвал. И, клянусь
головой Бога, это еще впереди, а пока скажу: "Да здравствует прямое
действие! Да здравствует прямое действие!"
Третья
Единственным - единственным!! - спасением всего человечества
является перманентная революция. Не ёрничество это, не бахвальство, не
блажь. Это - беспрекословное
понимание того, что только перманентная революция может пробить брешь в
черепашьем панцире человеческого существования. А всё остальное - усталость,
ветошь, ложь. Ведь как живет человек? От младенческого беспамятства к детской
беспомощности. Затем - от подростковой идиотичности к юношеской прыщеватой
агрессивности. Потом - от наступившей зрелой разумности к пожилой глубокой
философичности. И затем - от старческого полного маразма к коматозной мнимой
безмятежности. И какая всему этому может быть альтернатива? Перманентная
революция! Перманентная революция. Когда-то еще Пикассо на вопрос о том, для
чего же он творит, ответил: "Чтобы войти в чью-нибудь квартиру ввиде
усовершенствованной модели бидэ". Разве это цель? Нет, и быть не может.
Цель - перманентная революция в умах и реальности. Да здравствует
перманентная революция! Да здравствует борьба во имя вечной справедливости!
Да здравствует любовь и ненависть! Да здравствует благородство, рыцарство и
доблесть! Да здравствуют люди, стремящиеся к цели! Да здравствует ясность!
Четвёртая
Ещё хочу сказать я о Лимонове. Как и любому художнику, я ему отдал
должное. Я его любил страстно, напряженно, до безумия. Я, отвернувшись к
стене в постели, воображал не какую-нибудь диву себе, а его... Вот Эдуард
Лимонов надел голубые трусы, представляющие из себя две полосы материи: одну,
эластичную и мягкую, плотно охватившую его яйца, член и лишь слегка
прикрывшую ягодицы, - и вторую - прорезиненную, поясом обернувшуюся вокруг
его талии и закрывшую пупок. Вот Эдуард Лимонов надел голубую майку,
сделанную из той же материи, что и трусы, но только еще более мягкой и
эластичной. Безрукавная майка коротка и не доходит до пояса трусов Лимонова.
Вот Эдуард Лимонов натянул на ступни серые высокие носки с се-ребрянным
блеском, прикрывшие его ноги до икр. Вот он надел белую рубаху, доходящую ему
почти до колен и слегка топорщившуюся своей грубой фактурностью. Вот Лимонов
надел и серые военные брюки-галифе и одну за другой застегнул пуговицы на
ширинке. Больше Эдуард Лимонов ничего не успел надеть. Да здравствует
революция! Да здравствует Эдичка! Да здравствует фиаско! Да здравствует
флуктуация! Да здравствует Аркольский мост и Сталинградская битва! Да
здравствует чистота! Да здравствует разум! Да здравствует смерть!
Пятая
И ещё я хочу обратиться к
вам, бывшие советские люди. Вы - тяжелые и сквернодышашие. Вы - молодые и
вислозадые. Вы - жующие американскую фруктовую резинку и мечтающие взглянуть
на черный стриптиз. Вы - парвеню в коричневых полуботинках, ощупывающие в
кармане свой толстоватый член. Вы - со шрамами от прыщей на физиономиях и с
усталыми углами ртов. Вы - с твердыми, прекрасными грудями и невыразительными
личиками. Вы - окруженные океанами собственной блевотины на острове
международной безвкусицы. Вы - мурлыкающие себе под нос бездарную песню и
вынашивающие при этом великие мечты. Вы - поколение холуев и говнодавов,
ленивцев и мерзлоедов. Вы - снобы и бляди, с тоскующими душами, с птичьей
печалью в глазах. Вы - с длинными ногами, вялой пиздой и ненасытной головкой.
Вы - спящие на дряблых подушках и не замечающие, как ночью моль съедает ваш
мозг. Вы - курносые от малодушия и зависти. Вы - невидимые даже гномами. Вы -
едящие свой завтрак на скатерти под прицельным взглядом презирающих вас племянников.
Вы - ржущие на дневных киносеансах и не видящие, как в темноте старуха
вычесывает вам волосы с затылка. Вы - имитирующие голливудский оргазм в
вульвах бесчувственных тёлок Армении. Вы - придумывающие инсталляции, но
боящиеся взглянуть на свою обызвествленную залупу. Вы - отказавшиеся от
собственного бесплодия. Вы - мелкотравчатые душегубы, беременные кроты,
гниющие изнутри чревовещатели. Вы - лилипуты мюнхенской пинакотеки. Вы -
свинопасы собственных душ. Вы - рыночные торговцы с лосиными очами на пятках.
Вы - десятое столетие изрыгающие святую воду Чумака на головы чужих внучек.
Вы -прядущие нити бесцветного долгожительства в норах Иерусалима. Вы - ищущие
культурную принадлежность в порах, напоенных земляными клубнями носов. Вы
-школьники и школьницы, не ведающие о существовании человека-слона, чья
голова не находит прибежища в вашем воображении. Вы - напоенные чаем. Вы
-осиротевшие. Вы - не вкусившие йогурта. Вы - сподобившиеся. Вы -
вспоминающие о своей кавказской несостоятельности только за приятельским
ужином. Вы -свистящие и прихорашивающиеся. Вы - снующие по городам,
оставшиеся без карманных расходов. Вы - блюдущие среду. Вы - линчующие своих
сограждан под приветственные хлопки мертвецов.
Я обращаюсь к вам - я, великий
дракон неведомого Ку-Клукс-Клана! Последний из рыцарей, презревших анатомию.
Вы - прошедшие курс
лоботомии! Да здравствует каждый, из ряда вон выходящий! Да здравствует
умопомрачительная красота будущего! Да здравствуют боги, которым не принесены
жертвы! Да здравствует кинематограф двадцать первого столетия! Да здравствует
юность новобрачных! Да здравствует лицо прямосмотрящего! Да здравствует
музыка!
Шестая
А также я люблю тебя,
Мадонна. Ты для меня все равно что Энди Уорхол, только заметнее, как ты
стараешься. Он был денди, а ты очень стараешься, малышка. Тебе трудненько
приходится, но ты стараешься, стараешься. Я бы с удовольствием выебал тебя,
если бы не хотел больше ебать свою жену, и наверняка бы убедился, что и в
этом деле ты тоже очень старательная девушка. Мне нравятся твои ляжки, милая
моя. Мне нравятся твои ляжки гораздо больше, чем ляжки любой моей знакомой
-Тани Кагановой, например. Мне нравятся и твои лопатки, и что ты такая белая,
и что ты такая жадная. Однако я думаю, что у тебя довольно пресная пизда. Или
нет? Одно из двух: либо пресная, либо нет. Интересно, узнаю ли я это
когда-нибудь доподлинно? Да уж когда? Времени нет. Я работаю. Я работаю. Так
да здравствует же работа! Да здравствует труд!
Седьмая
И ещё я хочу обратиться к женщинам на улице. Я хочу сказать им, что
я хочу стать автоматом УЗИ, длинноносым и короткоствольным, выдающим одни
только очереди и ничего взамен не просящим. Я хочу стать взрывающимся в руках
оружием, разносящим себя на миллиарды осколков и застреливающим на память
вас, мои дорогие и любимые. Я хочу стать вашим белым пистолетом,
возвращающим вам вашу вечную девственность, вашу вечную разлуку. Но трудно
это, почти недостижимо - и страшно. Страшно, потому что - я произношу свое последнее
и окончательное признание - я импотент. Импотент безвозвратный и
бесповоротный. Желая каждую из вас - снующих по улице в разноцветных
платьицах, чёрных бюстгалтерах и красных трусиках, - я не способен разделить
ложе ни с одной. И поэтому я окончательно свободен! Потому что мой член не
стоит. И поэтому я - подлинное ваше аутентичное оружие, которым вы можете
располагать, как вам заблагорассудится. Вы можете покорить этим оружием всю
мыслимую и не мыслимую вселенную! Победить миры иные. Да, ни в какую ни стоит
член мой - и все тут! Так да здравствует же импотенция! Да здравствует
тотальная несостоятельность, долженствующая обернуться истинной революцией!
Да здравствует великое потрясение!
Восьмая
Правительствам и народам. Не знаю, что вам и сказать.
Да здравствует свобода! Да здравствует независимость!
Да здравствует свобода, равенство и братство!
1993
