Александр
Давидович Бренер появился в московском искусстве совсем недавно. В отличие от
большинства коллег и конкурентов - людей тихих и мирных, изначально
приставленных к производству искусства, - он имеет за плечами весьма бурную
жизненную историю, обыкновенно передаваемую в виде апокрифа. Достоверны
только наличие у него паспорта государства Израиль, где он недолго проживал
по пути из Алма-Аты в Москву, и утрата им советского паспорта. Зафиксированы
его первое появление на выставке "Нецезиудиков" "Война
продолжается" с инсталляцией из шприцев, воткнутых в кроваво-красные
листочки с виршами, и чтение шокирующей поэмы "Хламидиоз" в
мастерской Кабакова на чтениях, организованных Дмитрием Александровичем
Приговым. Дальнейшая активность Бренера развивалась нечеловеческими темпами,
так что трудно даже упомнить все его художественные поступки.
· Одетый
с ног до головы в колготки, он вопил кикиморой "Почему меня не взяли на
выставку" на вернисаже "Художник вместо произведения",
выставлял геморройную задницу в XL под звуки какой-то израильской песенки,
доносившейся из повешенного на шею магнитофона, маструбировал на вышке
свежезакрытого бассейна "Москва", заявлял о инфицированности
СПИДом, делал попытку совокупления с собственной супругой возле памятника
Александру Сергеевичу Пушкину, наложил в штаны от величия художественного и
человеческого подвига художника Ван-Гога в Государственном музее
изобразительных искусств имени упомянутого А.С.Пушкина, кидался яйцами в зал
политико-художественного сборища, организованного Маратом Гельманом в
Политехническом музее, бывал неоднократно бит в различных общественных
местах, сам периодически набрасываясь с кулаками на художников, критиков и
совсем посторонних граждан. Непрерывные эскапады Бренера, сделавшие его
героем светской хроники, превратили его же в жупел для большей части
художественной общественности, имеющей твердые намерения обуржуазиться и, к
несчастью, смешиваемой в общественном сознании со всеми этими хулиганами и
эксгибиционистами.
· Бренер с его постоянными неудачами, мельтешением, мелкими провокациями, гаденькими
инсинуациями, непоколебимым комплексом величия - чего он добивается? Самое
простое из возможных простодушных объяснений такой деятельности заключается в
следующем: "Бренер эпатирует публику для того, чтобы стать
знаменитым". Замечание это кажется весьма верным, если бы не то
обстоятельство, что такого рода популярность невозможно утилизировать в
меркантильных целях. С другой стороны, своеобразие эстетического отношения к
действительности заключается в неразрешимом вопросе - допустимо ли художнику
совершать в целях искусства гадкие и мерзкие поступки, в обыденной жизни
однозначно трактуемые как хулиганство? В конце концов, светлая цель каждого
экстремиста - вставить всем так, чтобы жизнь медом не казалась. Бренер
мастерски преуспел в своей задаче довести всех до белого каления.С другой
стороны, эта цель никак не оправдывает своих средств - артистическое
сообщество, памятуя о цикличности и дурной повторяемости жестов, а также об
исторической перспективе, старается сделать равнодушный вид. Эффект подобен в
данном случае "hard porno", которое зажигает интеллектуала не
меньше, чем водителя грузовика.
· Неуемное
и героическое желание нашего героя потрясти искусство и мир порождает
вопросы, старые и скучные, как мир и искусство. Первый вопрос самый
простенький - где располагается граница искусства? Не заложено ли само
намерение перейти границу в телеологии искусства? Иль же есть нейтральная
полоса, на которой художник застывает, не в силах дальше двигаться? С другой
стороны, сама тактика агрессивного шокового удара, практикуемая Бренером и
прочими московскими акционистами, фатально вызывает воспоминания о безумстве
футуристического эпатажа и непреклонном буйстве шестидесятых. Но такого рода
ритуальные отсылы содержат явную подтасовку в аргументации. С одной стороны,
от художника требуют нового, с другой - новое редуцируется к элементарным
комбинациям. Похоже на разговоры подростков об отношениях с девочками из
американских романов - "Я дошел с ней до конца". От художника,
заявившего о своей интенсивности, требуют "жертвы", а не петтинга.
Если петтинг заканчивается потерей невинности, то бедная девица теряет свою
чистоту. Если кто-то и попытается отрезать себе член или прибить себя к
капоту фольксвагена, то утраченная чистота всегда даст возможность сказать:
"Все это уже было...". Изнанкой слишком интенсивных практик является
чаще всего странное полузабвение - кто сейчас помнит имена жертв и героев
искусства?. Зато предпочитавшие петтинг и не принесшие "жертвы",
ловко сохранившие невинность при немыслимом кокетстве Йозеф Бойс и Герман
Нитч жили долго и счастливо и умерли в один день.
· Характерной
чертой деятельности Александара Бренера является его абсолютная и тотальная
безуспешность, патологическая неспособность рассчитать конечный результат,
реакцию публики и прочие мелочи. В этом смысле он себя откровенно
противопоставляет абсолютной благоустроенности акционистов предыдущего
поколения, у которых все всегда было точно рассчитано и заготовлено для
последующей рефлексии. В случае Бренера никогда нельзя точно сказать -
действительно ли он не подозревал, что в Елоховском храме, где он кричал
диким голосом:"Чечня, Чечняаааа" - его примут за обыкновенного
бесноватого, или что мосховские художники вполне способны серьезно поколотить
гадкого Бренера, добавив за всех ненавистных авангардистов. За малым
исключением, у него не было ни одной удачной, в конвенциональном смысле,
акции, большинство из них с треском провалилось.
· Впрочем,
Бренер последовательно превращает свою неудачу в своего рода прикладную
эстетическую категорию. Неясно, в действительности ли имели место выход каловых
масс перед Ван-Гогом в ГМИИ и семяизвержение на вышке бассейна Москва. После
попытки совокупления возле памятника Пушкину он вскочил с воплем "Ничего
не получается!". В этих случаях за почти анекдотическими срывами можно
подозревать сознательную рефлексию над тем, что при современном состоянии
общества и искусства "ничего не получается" - потому что ничего и
не может получиться. Истерика и нервный срыв носят в данном случае вполне
прикладной характер, коль скоро мы допустили возможность того, что так называемый
современный художник в принципе может использовать любой мотив в своих целях.
· Единственными,
почти случайными удачами в области конвенциональных перфомансов можно считать
акции " " в галерее М. Гельмана и "Первая перчатка" на
Красной Площади. В первом случае он читал "Песню песней", держа во
рту шнурки и перебегая от пышнотелой красавицы к томному юноше с обнаженной
пиписькой, висевших в гамаках. Во втором он героически вышел на Лобное место,
прекрасный и мощный, в трусах и боксерских перчатках и стал вызывать Ельцина
на честный поединок. Такие акции достаточно просто поддавались интерпретации
и обладали вполне выраженным символическим капиталом. Так, в первом случает
он эксплицировал и изучал свои собственные перверсии в области моно/бисексуального.
· Впрочем,
эксплицитная неполнота и мерцание бренеровских стратегий неизбежно
затуманивали относительную чистоту этих вполне конвенциональных акций.
Правда, в последнее время Бренер активизировал как раз неконвенциональные
поступки, модулирующие чистую и неприкрытую истерику, которые нельзя даже
считать не то что хеппенингами, но и перфомансами, а можно скорее именовать
"Происшествиями"
· В
перфомансе на Красной Площади Бренер явственно манифестировал свои претензии
на прямые инвестиции в политическое поле. И тут же сам попал в ловушку. Акцию
он проводил поблизости от того самого места, где сидел пресловутый Василий
Блаженный. Ловушка же состояла в том, что художнику, как только он перестает
копаться в собственной экзистенции и выходит на политическое поле, уготовано
только место юродивого, блаженного, усеянного струпьями и потрясающего
веригами. Но, заметим, в кинизме Бренера полностью исключен цинический
аспект: при всех своих истерических срывах он никогда не оставляет себе
возможности заявить, что это он так, просто пошутил.
· По
Ламрозо все художники безумные - "с ума сошедшие". Но следует
различать функциональное безумие, которое охватывало Ван-Гога, отрезающего
себе ухо, и юродство дадаистов; дьвольскую ухмылку Бойса и вампирский блеск
мутных голубых глаз Уорхолла. Юродство, в сущности, не обязательно есть
патология, но специфическая социальная и ментальная практика, способ открытия
сознания и контрабандная агитация. Так дзенский мастер говорит, что Будда -
только кусочек дерьма. Юрод никогда ничего особенно нового и не говорит -
только то, что все и так знают. "Отняли копеечку... Вели их зарезать,
как убил ты маленького царевича". Кстати сказать, византийский юродивый
был намного более интровертен, чем русский. Цель его - взыскание Логоса и
Вечности. Русский юрод и похаб намного более социальны и исполняют важные
общественные функции. Но юродство имеет в себе и внутрений ограничитель -
претензия на власть, высказанная художником-юридивым, неизбежно остается в
символической области. Кстати сказать, даже идеологическая машина советской
власти, достаточно бойкая в преследовании реальных или выдуманных
политических оппонентов, только ограничивала сферу социального
функционирования оппонентов эстетических.
· В
этом смысле вовсе не кажется удивительной странная неуязвимость Бренера.
Несмотря на то, что он накрутил по совокупности нарушений различных законов
на весьма приличный срок, он ни разу не был привлечен к уголовной
ответственности Возможно, конечно, что все дело в израильском паспорте, но
скорее всего, в том, что репрессивные органы (т.е. органы право-порядка)
каждый раз адекватно идентифицируют и Бренера, и его антагониста Олега Кулика
(не имеющего, кстати, израильского паспорта) как легитимизированных безумцев,
и не видят в их действиях ничего посягающего на общественное устройство.
Государственная машина настолько уверена в своих силах или же настолько
слепа, что не чувствует никакой опасности, исходящей от художника. Реальный
физический отпор Бренер получал только от частных лиц - мосховских художников
или телохранителей знаменитого думского шута Марычева. Оный депутат
инвестируется в поле реальной политики, и его шутовство строго функционально,
как функционально юродство всех прочих клоунов на политической арене. Более
того, претензия на Власть не только над языком вызывает недоуменное
отторжение и у агентов политической сцены, не склонных к клоунаде. Так, одним
влиятельным массовым изданием, в котором я состою на службе, было отклонено интервью
Бренера. Разъяснение я получил простое - "С голой задницей, а еще
осмеливаются о политике рассуждать". Художник, алкающий Власти и
социальной значимости, неизбежно натыкается на некую невидимую преграду,
оставаясь чисто декоративным персонажем, что весьма правильно отметил Сергей
Епихин в статье "Яйца Фаберже". Меж тем социологи в лице Пьера
Бурдье успокаивают:"Критики, которые замечают и возвещают о появлении
художника-авангардиста как о появлении политического революционера, не сильно
ошибаются, даже если совершаемая ими символическая революция обречена
ограничиваться в большинстве случаев символической областью. Власть называть,
в частности, власть называть "неназываемое", то, что раньше было
незамеченым - огромная власть".
· Можно,
конечно, с Калашниковым в руках пойти на штурм бастионов проклятого
государства, взрывать миропорядок. Но тогда это будет совсем другая песня и
иная сфера деятельности. Так что следует смириться с тем, что единственная
граница, которую не может перейти художник, поставивший себе целью перейти
все границы - это граница самого искусства. И надеяться не на что. Кроме
того, любой бунт превращается в собственную противоположность в согласии с
сатанинской неизбежностью диалектики - герои студенческих беспорядков стали
апологетами либерального общества, а король террористов Ильич Карлос -
заурядным наемным убийцей.
· Современное
русское общество полностью утратило волю к какому-либо сопротивлению и
оказалось практически не готово к тому, что Маркузе именовал десублимацией.
Те калеки, которые возвещают о своей оппозиционности и альтернативности -
всего навсего прикрывают корпоративные интересы особых групп капитала. Но
реального классового семантического противника нет, он скрывается за
разнообразными личинами и практически неуловим. Революционера и художника -
по его воле или обманом - консумерируют и ему остается только вести бой с
тенью на Лобном месте. Революционеры 68-го лелеяли патерналистскую по своей
природе иллюзорную надежду на рабочий класс, который поднимется на борьбу с
отчуждением труда в процессе производства. (A Working
Class Hero is something to be.) Теперь такой надежды не осталось, в сухом остатке -только
чистый бунт и революция. Поэтому вполне возможно, что истерическая стратегия
Бренера окажется наиболее продуктивной, но и фатально обреченной на неудачу.
Но в этом и есть перспектива: настоящая революция - это перманентная
революция!