LJ

Александр Бренер, Барбара Шурц

Бздящие народы

 

 

Памяти черного знамени, а также всем нынешним анархистам — стихийным или сознательным. Take care, и хорошего настроения.

 

 

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Сейчас на Земле живёт семь миллиардов человек. В основном, это бздящие народы. Они забыли, что можно и нужно сопротивляться отношениям власти на этой планете. Они забыли, что необходимо противостоять хамству и холуйству, давлению и разложению. Они не хотят напрягаться во имя собственного достоинства, не хотят отстаивать свои права, не хотят проявлять справедливость и милосердие. Они просто плодятся и выживают, открывают офисы и пялятся на витрины. Неужели их всех подвергли лоботомии? Нет, они просто бздят. Конец двадцатого века — время великой бзды, купеческого примирения, зубоврачебной покорности. Но наша книга не такова. Наша книга — боевая рана. Она дымится от несогласия и гордости, от азарта и неистребимой охуелости битвы. Мы кидаем в толстолобую харю неолиберализма наше котячее зловоние, наше щенячее негодование, нашу поросячую независимость.

Мы — это Барбара Шурц и Александр Бренер, влюблённая парочка. Мы не пишем роман, но хотим поведать здесь нашу подлинную историю. Мы повстречались, чтобы скандалить, кидать яйца в подонков, трахаться и напоминать друг другу о существовании анархии. Барбара — австрийская тёлочка, Александр — русский кобелёк. Разные культу рки взрастили нас и голосят за нашими спинами, как волчьи стаи, как шакальи полчища. Но нам плевать на наши популяции и традиции. Главное — это наша личная орально-гени-тальная солидарность и взаимовыручка. Мы интернационалисты и индивидуалистические анархисты. Еще мы феминисты. Мы верим только в одно сообщество — влюблённых. Мы посылаем воздушный поцелуй сапа-тистам. Мы отрицаем всех навязываемых нам литературных предшественников и наставников — мы срать хотели на Уильяма С. Берроуза и на Ирвина Уэлша, на Луи-Фердинанда Седина и на Тома Вулфа. Все деятели культурки в большей или меньшей степени продавались гегемониальной похабщине власти, а мы не хотим. Скурвимся мы или не скурвимся, покажет время. А пока мы плюём на все ваши дорогие могилы, хиппи-недоноски и панки-обсоски, черные пантеры и ситуа-ционисты-химеры, ёбаные красные бригады и структу-ралистсткие маскарады. Конечно, мы вас любим, но от всех вас исходит неистребимый душок патриархальности и авторитетности,саморекламы и культурной мертвечины. А от нас? В данный момент нет, а там поглядим. Нужно очень постараться, чтобы не вляпаться в господско-холуйскую историю культурки, которую стряпают папаши вроде Андре Бретона или Малкольма Макларена. А всякие там артистические какашки типа Джеффа Кунса, Владимира Сорокина или Салмана Рушди только и мечтают о том мгновении, когда они свалятся в вонючую дырку всемирного культурного сортира, да не только свалятся, но ещё и останутся плавать на бархатистой поверхности. А лужа-то действительно зловонная, омерзительная лужа! Потонуть в ней тоже ой как не хочется! Так что же делать? Творить иную культуру, которая реально разъебёт вдребезги ге-гемониальные структуры и выведет нас на дорогу прямых физических и речевых контактов! И мы реально уничтожим государство, материальную и духовную собственность, страх, нищету, невежество, властные отношения, репрессии всех видов! Большая работа нам предстоит, колоссальная! За дело, бунтующие хорьки и лисята всех стран и сословий! Не ссать!

 

БАЙ, БАЙ, АМСТЕРДАМ!

Мы встретились год назад. Александра выпустили тогда из тюрьмы в Амстердаме! Ура! Я отмотал целых пять месяцев. За что? Я уже рассказывал эту историю. В амстердамском Стеделийк-музеу-ме я подошёл к картине пресловутого русского модерниста Казимира Малевича. Долго же я добирался до этой картинки: из Нью-Йорка, через Париж, Берлин и Милан! На холсте был изображен маслянными красками белый крест на белом фоне. Претенциозная русская культурка, привет! У меня в кармане лежал баллончик с зеленой краской. В зале с Малевичем не было ни души. Я вытащил баллончик и струёй краски нарисовал на белой картине зелёненький знак доллара: прибил доллар к кресту, как Иисуса. В то время я уже не считал себя художником и презирал contemporary art .. Что такое современное искусство? Как сказал бы Жан Жене, это простой беззвучный пердёж в гостиной, где собрались гости в смокингах и декольте. Эти господа делают вид, что ничего не случилось, хотя вонь в помещении стоит изрядная. Что ж, пердеть нужно! Но так, чтобы гостиная взорвалась! Чтобы все, заткнув носы, выскочили наружу! Чтобы бокалы задрожали! А современное искусство пердит без звука, без шороха. Так что я не хочу быть современным визуальным художником — я политический активист. Йяа!

Итак, я нарисовал доллар на Малевиче, подозвал охранника и продемонстрировал ему нашу с Малевичем работу. Бедняга просто не знал, что и подумать! Ему казалось, что всё на месте, всё в порядке, это был явно не эксперт по Малевичу. Зато как озверели кураторы! Они прибежали в зал, когда меня уже заковали в наручники. Они чуть не растерзали меня, просто на куски разорвали, одна старая сука плюнула мне на штаны. Вот какая любовь к искусству: беспредельная! Твари, лучше бы вы не мертвых художников обожали, а к живым внимательней относились! Ебать вас, не переебать!

Короче, я отсидел за Малевича пять месяцев, а потом сел на самолёт и прилетел в Вену. Вообще, меня должны были выслать в Израиль, у меня израильское гажданство с 1989 года. Но в Вене открывалась одна вонючая русская выставка в Сецессионе, меня тоже на неё пригласили. Ибо, как водится, все хотели видеть знаменитого Александра Бренера, отмотавшего пять месяцев за Казимира Малевича. Ложное внимание, собачий интерес! Меня встретили в аэропорту оба куратоpa выставки — австрийский и русский! Говнодавы похабные! Но срать на всё это. На следующий день мы встретились с Барбарой.

Барбара училась Венской Академии прикладных искусств. Ха! Это был специальный Свободный Класс Академии, проект самоорганизованного студенческого коллектива. Коллектив, как обычно, состоял из весьма разнородных элементов: пустоголовых кукушат, амбициозных функционеров, авторитарных вожаков, желторотых энтузиастов, дискотечных придурков, ну и так далее. Ссать и срать! Здесь, как и всюду, разворачивались игры власти, межличностные соревнования и институциональные интриги. В то время я представляла из себя комбинацию из двух составляющих: депрессии и феминизма. Феминизм дал мне оперативную критическую концепцию современного общества и всех царящих в нём неравенств, а депрессия — ну, она дала мне паучье вымя и виртуальную пустыню!

В 70-е годы радикальные феминистки публично сжигали свои бюстгальтеры и туфли на каблуках. Простушки! Сейчас нам не поможет, даже если мы сожжем Белый Дом, Мавзолей и венский Оперный Театр. Хитросплетения власти опутывают каждого, как сиреневые эротические упругие щупальца. Власть именуется не Парламент, не Жак Ширак, не Саддам Хусейн, не ЦРУ: власть это Клаудиа Шифер, это Николае Кейдж, Кортни Лав, Кальвин Кляйн и миллионы их безымянных неофитов и подражателей. Власть — это мясные кубики бизнесменов и лесная ягода рыночных торговцев, лапша университетских преподавателей и копчёные селёдки послушных эмигрантов, рождественский воск студентиков, все, все, все!

Конечно, мы встретились, чтобы трахнуться. Я не сношался уже больше пяти месяцев — только онанизм, онанизм, онанизм. Проклятый тюремный онанизм. До тюрьмы я тоже не ебался бог знает сколько дней и ночей — номадизм, бля, нищета, воздержание. Но и я реально давно не ебалась: депрессия, скорбное бесчуствие, прозябание. Мы встретились на вернисаже этой дешёвой русской выставки и, честно говоря, не расчухали друг друга. Не опознали. Я подумал, что Барбара — сушка, стерилизованный крольчонок, деревянная мастурбанка. А я решила, что Александр сам депрессивный, как выпь.

Мы пошли в кафе при Сецессионе и выпили пива. Короче, мы нажрались, как свиньи. Последний притон оказался совсем рядом с домом Барбары. Александр трусил, как щенок, я его первая поцеловала, а потом залезла в штаны. Там ничего ничего не стояло, он был совсем бесчуственный — то ли от страха, то ли от пива. Я почти внесла его домой. И в первый раз я не кончила, хотя это и не было противно. Он лизал мою пизду, но она тоже стала бесчувственной от алкоголя. Еще он лепетал: "Я тебя люблю", и это было смешно мне, потому что никого невозможно любить в первый раз. В первый раз может быть только хорошо или плохо. Мне было ни хорошо, ни плохо, а скорее все равно. По фигу. И немного странно.

Чтобы расставить все точки над "и", я должен сказать, что я женат. Моя жена и мой сын живут в Израиле. Ёбс! Не рождался папаша хуже меня. Я ни хуя не думаю о семье: только иногда пизданут по мозгам могучие угрызения совести.

Я очень люблю удовольствия. Я начала трахаться в пятнадцать лет: сладко, сладко! К сожалению все мои мальчики были деполитизированные мудаки. Самое светлое воспоминание — об одном умном пятидесятилетнем дяде, с которым мы дружили месяца три. Всё испортил его сынок-оболтус, который терпеть меня не мог и орал на папу: "Старый ёбарь!"

Когда я лизал барбарину пизду, я почувствовал, что попахивает кровью. На следующий день рванули месячные, и мы еблись в великолепной кровище. Я кончал быстро и с мучительным воплем, как неопытный пехотинец, которого подстреливают в самом начале сражения. Менструация! Я доставал Барбару своим членом до самого донышка, я был по колено в крови, меня тошнило от наслаждения. Барбара вдруг начала пахнуть ужасающей заскорузлой пиздой, она распространяла вокруг себя сладкую гниющую вонь — в кафе, в кинотеатре, на кухне! Мы оба охуевали. Что такое? У меня начала болеть пизда, нет, не пизда, просто повысилась температура: 38,5! Бедняжка лежала в постели, а Александр ходил вокруг со вздыбленным хуем и тревогой в душе. Охуение и меланхолия!

Стало совсем плохо. Я не спала всю ночь, и следующую тоже. Голова и бедра горели: чад! Мы решили ехать к врачу, в дежурную больницу. Душной ночью, в такси, хуй знает куда, на край города. Врач оказался хером с юморком: "А почему на вас разные носки?" По кочану! Ёбаный коновал! Лучше смотри, что там в пизде, почему воняет, болит, почему температура?!

Оказалось, в пизде застряли два тампона. Глубоко в пизде. Барбара и Александр еблись, Александр утрамбовывал тампоны, тампоны загнили. Менструация, бля! Некомпетентность, забывчивость! Охуение!

 

ВЕНА ЕБУЧАЯ И МОГУЧАЯ

Мы полюбили друг друга. Как это происходит? Мне нравятся барбарины пальцы на ногах, лицо, нос, клитор, руки — охуительно! Она — божок. У неё так волосы растут на лобке — мне страшно нравится! А я никогда не видела такой волосатой выпуклой груди, как у Александра. Все мои мальчики были субтильные, с узенькими плечами. А у Александра плечи просто пиздец. Его не портят даже седые волосы и дырки от прыщей. Он — мальчишка. Мы трахаемся часто. Мы живём в Вене.

В Вене все люди выглядят, как персонажи комикса. По внешности сразу можно определить, кто тайный агент полиции, кто семейный садист, кто наемный убийца, кто блядь. Вена спокойный и предельно дисциплинированный город: только собаки срут на тротуарах.

У Барбары есть двухкомнатная квартира на Штум-пергассе, дом №11. Это квартира моего папы. Но папа живёт в городе Клагенфурте. А на Штумпергассе раньше жил Гитлер.

Мы просыпаемся в одиннадцать. Это сладко! Всю ночь мы обнимаемся. Это не так-то просто! И всё-таки мы помним, что в Африке полно голодающих детей. Здесь,в Вене, дискриминируют беженцев из бывшей Югославии и турок, наверное, тоже. Наше веселье и наша любовь — крайне хрупкая вещь в этом бездарном, тоскливом, беспредельно уродливом мире. Здесь только и слышно: хрясь! хрясь!

Как выживать? Мы не хотим работать нигде, ни в каких институциях. Мы ненавидим наёмный труд. Последний раз я работала смотрительницей в выставочном зале Академии: просто стояла, как пень. Там висели картины австрийских академических экспрессионистов. Меня начало тошнить через пятнадцать минут, мне показалось, что я забеременела от ушастого плюшевого зайца. Всякая работа для денег отвратительна, как руки полицейского пиздюка!

Последний раз я работал в Иерусалиме, лет восемь назад. Я мыл полы в синагоге. Я ненавижу религию, бля...

Мы начали рисовать порнографические картинки: то ли на продажу, то ли для удовольствия. На самом деле это не порнография, а политические лубки. Мы снабжаем их текстовыми комментариями, разъясняющими нашу позицию. В двух словах наша позиция выражается формулой: радикальная демократия здесь и сейчас! Что такое радикальная демократия? Это непосредственные физические и интеллектуальные контакты с самыми разными людьми, в самых разных контекстах: контакты, которые игнорируют принятые нормы, правила, условности. Если хочешь поцеловать человека — целуй его прямо сейчас, не откладывая на потом! Если хочешь залепить пощечину гаду — не стесняйся, действуй, не откладывая! Радикальная демократия в действии!

Однажды мы пошли в комиксный магазин в 5-м районе — посмотреть порнокомиксы. Там сидел хозяин: старик, похожий на окончательно ссучившегося Пола Маккартни. Как только мы вошли, он стал нервничать и дёргаться. В чём дело? Мы не могли понять. Мы рассматривали комиксы и возбуждались. Какие пизды нарисованы!

Вдруг старик заорал:

— Что вы тут ищите?! А?! Барбара сказала:

— Мы ничего не ищем. Мы смотрим порнокомиксы. Старик заорал:

— Это нельзя! Уходите! Немедленно уходите! Вы слышите?! Да?!

Мы удивлённо смотрели на него: как кролики на разбушевавшегося беззубого удава. Ну и ну! Что это он?

— Уходите! Убирайтесь! Вон отсюда! Немедленно! — вопил бешенный старик, хрипя и волнуясь. — Уходите, а не то я вызову полицию! Вы слышите?! Полицию!!

Барбара сказала:

— Ну и вызывай. Вызывай.

Старик позеленел. Его начала бить крупная, малярийная дрожь, судороги свели тело, голова запрыгала, как оторванный гриб.

— Вон отсюда! Вон! Чтобы вашего духа здесь не было! Слышите?! Вон!!

Мы стояли и смотрели на его истерику. Может, он антисемит?

— Вон! Вон! Вон!Вон!

В конце концов нам это надоело, и мы ушли. Скорее всего, он был просто больной.

Потом мы решили, что зря ушли без скандала. Надо было доебать старика. Или пожалеть его? Попрыгунчик!

Вена — это город, где живут стерилизованные морские свинки. Вообще, это город грызунов. У них у всех за щеками полно зерна — монет, драгоценных камешков, конфет, всякого дерьма. В домах тоже полно хуё-вых картин, подушечек, буфетов, пыли, стиральных машин. По телевизору постоянно хихикают пошлые рожи, как в Третьем Рейхе. Все добротные австрийские писатели — Музиль, Бернхардт, Бахман — ненавидели своих сограждан, как зачумлённых хомяков:

абсолютно справедливо.

Всё-таки мы решили вернуться к этому старику в ко-миксовый магазинчик. Посмотреть, повторится у него припадок или нет. Может, нам удастся доконать его. Поучить радикальной демократии!

Старик встретил нас за прилавком, как и в первый раз. Казалось, он нас не узнает. Возможно ли такое?

Мы снова направились к полке с порнокомиксами.

— Что вам тут надо?

На этот раз Пол Маккартни вышел из-за прилавка и стоял перед нами. На его губах вздувались и опадали желтоватые пузыри. Ёбнутый, да и только!

— Что надо!

— Вот, комиксы смотрим.

— А?! Нет! Нельзя! Вон! Отсюда! К чёрту! Пошли вон! Духу вашего! Не было! Вон отсюда!! Немедленно! Сейчас же! Слышите?! Вон!!

Надо отдать ему должное: его истерика была вполне в духе радикальной демократии. Только фашисткого толка, пердун старый.

Через минуту он бился уже на полу. Глаза вылезли из орбит, ширинка расстегнулась, шнурки развязались, ухо ходило ходуном.

— Вы!.. Слышите!.. Не... мед... лен... но! Вввон! Вдруг он затих, вытянулся. Это была агония, несомненно. Ни хуя себе!

— Бзз... сссс... взз...

Мы смотрели на несчастного с жалостью и ужасом. Это был уже не Пол. Это был старый обоссавшийся жмурик. Кадавр, одним словом. Мы тихо смотались.

А ведь в нём что-то было, в этом припадочном старике. Дверь звякнула колокольчиком. Может, вызвать скорую?

Наш друг из Милана, художник Марко Вальери, говорит, что в Вене много красивых девушек. До хуя! Это правда? Да, на Марияхилферштрассе полно красоток. Но они ничего не стоят! Стерилизованные морские свинки! Вот Барбара — действительно красивая, самая красивая, во всём Западном полушарии красивейшая! Это так! Честно! Я настаиваю! А все остальные — грызуны!

Ёбаный старик — земля ему пухом. Хорошо ещё, что нас не застукала полиция. А то навесили бы на нас убийство, суки. Бля.

 

ЕВРОПЕЙСКАЯ НОЧЬ!

Мы хотим сейчас клятвенно, как перед военно-полевым трибуналом, заявить: над Европой ночь, базарная, багдадская, репресивная ночь! На дворе сейчас не венский рождественский денёк 1998 года, а просто 3 часа беспросветной зимней ночи где-то под Мурманском или Читой. Чёрт возьми! Что такое пресловутая Объединённая Европа, в частности? Это новая неолибералистическая империя, механизм регуляции и дискриминации всех чужих, других, неугодных! Объединённая Европа — новый этап перманентной мировой войны, которую ведёт глобали-зированный капитализм против aliens в лице иммигрантов, субкультурных меньшинств и сопротивленцев разного рода. В ходе этой паскудной войны уже истреблены миллионы людей всюду, везде: в Китае, России, Австро-Венгрии, США, Камеруне, Боливии, Палестине, Индонезии, Вьетнаме, Чили!..

Да это всем известно! Мы ничего нового добавить не можем! Бедные продолжают беднеть, а богатые богатеть. Или это не так? Пожалуй всё-таки так! Или бедных приручают, дисциплинируют, как собак и попугаев, включают в гегемониальные структуры! А главное:

понижается градус милосердия, дружеской взаимопомощи, благородного соучастия! У всех, во всех группах! Права человека? Они больше никого не интересуют. Вся эта крикливая, шумная кампания по защите прав человека, которая велась в 70-е и 80-е годы — не больше, чем пропагандистская дешёвка, мозгоёбство, одна из игр холодной войны! Просто выпендривались послы в ООН, просто газеты ебали мозги молодёжи! Анжела Дэвис! Дин Рид! Владимир Буковский! Генерал Григоренко! Академик Сахаров! Да, герои! Натан Щаранский — узник совести! Он сейчас возглавляет похабнейшую партию в Израиле! Политикан! Хитро-жопая сволочь! Нельсон Мандела — полжизни в тюрьме?! Героический борец с апартеидом! Да он теперь кентуется со всей кликой: Клинтон, Тони Блэр, Ширак, Мадлен Олбрайт! Примеряет пёстрые рубашки перед газетной шушерой! Мандела!

Символика, абсолютная символика: Тони Негри вернулся в итальянскую тюрьму. Умница, интеллектуал, настоящий левый, обвинённый в сотрудничестве с «красными бригадами», он в своё время сбежал из тюрьмы во Францию, преподавал там философию. И вот четырнадцать лет спустя прилетел в Рим, в лапы полиции. Зачем, спрашивается? А затем: в поганых тюрьмах солнечной Италии до сих пор гниют леваки, осужденные в 70-е годы, гниют без надежды, без амнистии. Публика о них забыла, никто об этих делах знать не хочет. И Негри вернулся, чтобы оказать зэкам моральную поддержку, чтобы напомнить собакам-итальянцам об их соотечественниках, изнывающих по двадцать лет в каменных мешках. Сам сел! Чтобы восстановить культурную память! Благородно? Ещё как! Свиньи! Мы забыли, что такое благородство! А что такое культурная память, мы не знали никогда! Только жёлтые газетки, только продажные «голоса», только жлобское телевещание! Но это не память, это херня!

Ещё одна характерная фигура — Даниэль Кон-Бен-дит! Герой парижского мая 1968 года! «Непримиримый Дани»! Скурвился, сволочь, на все сто процентов. Член Европарламента, от зелёной партии. Типичнейшая метаморфоза: из революционеров в демагоги и полотёры истеблишмента! Ренегат и фарисей, дешёвка! Кто ему верит? Мы не верим! Как же нам бороться с этим неолибералистким свинством, с этой капиталистической подляной? Трудно, трудно бороться, но можно. Далеко за примером ходить не надо. Когда Александр гнил в амстердамской тюрьме, он видел там одного чёрного парня: вот был настоящий сопротивленец! Действительно! Дело было так: попав в тюрьму, я через пару недель пришёл в такое отчаяние, что разорвал себе щеку вилкой. От дикой ярости, беспомощности и тоски. Сразу после этого меня на двое суток затолкали в карцер, а потом на месяц отправили в психиатрическое отделение. Там-то я этого чёрного друга и встретил.

Он сидел в камере прямо напротив моей. Поэтому я мог видеть его каждый раз, когда нам развозили жрач-ку. Все двери распахивались, заключённые выходили в коридор, а охранники раздавали им подносы с каталки. Однако в камере напротив black guy не вставал со своего места, как остальные. Нет, он оставался сидеть в глубине своей одиночной камеры, на железном стуле:

огромный чёрный парень с сединой в волосах, голый по пояс. Охранник сам входил к нему в камеру и ставил поднос на его стол. Это явно не нравилось никому из охраны, я видел, как они переглядвались. Впрочем, они бесились не только потому, что чёрный отказывался взять свою порцию в руки. Black guy не выполнял и других норм тюремной администрации. Например, он игнорировал свой унитаз. Он срал и ссал прямо на пол камеры. Объедки он тоже бросал на пол. Он отказывался выходить наружу, вообще вставать со своего стула. Нетрудно представить какой запах стоял там у него. Этот запах врывался и в коридоры, я сам его чувствовал. Да, это был настоящий саботаж, последовательное и целенаправленное пассивно-активное неповиновение, жестокое и непоколебимое сопротивление. Для администрации это была чрезвычайка! Администрация немогла этого больше терпеть. Бля! Камера напротив была абсолютно загажена. Такое не снилось даже Ганди! Архиепископ Дезмонд Туту был бы в восторге! По правде говоря, я не знаю, что случилось с этим незаурядным сопротивленцем. Многонедельный карцер? Перевод в какую-то особую психбольницу? В какой-то момент black guy исчез. Рутинная раздача жрачки продолжалась, но его камера больше не открывалась. Потом в ней завёлся новый заключённый. Я никогда больше не видел этого чёрного человека. Браво, браво, Друг!

Вот таким должен быть ответ неолиберализму! Сса-ки и сраки! Сраки и ссаки! Перманентная сидячая забастовка! Абсолютное неповиновение! Объедки на пол! Чтобы государство задохнулось в испарениях! Чтобы вонь проникла в президентский дворец! Чтобы все услышали, все! Пиздец!!!

И ещё: перманентная борьба за права людей, вкючая дебилов, наркоманов и индейцев в Амазонии. И чтобы этой борьбой занимался не один Ноам Хомский! За права школьниц! Вперёд! Немедленно!

АВСТРИЯ, ХАЙЛЬ!

Мы живём в Австрии. Что это? Стерилизованная полицейская держава с островами локальной нищеты и утробного ужаса. Тюрьма народов. Гомогенная, доносительская Какания. Мы ненавидим тусклую, консервативную, пропахшую популистскими шницелями и либеральными бульдогами Австрию! Поганая утроба!

Здесь, в этой говнодавной, уродливой стране, с нами случилась неприятность.

Дело в том, что мы с Барбарой — настоящие революционные щенки. Мне уже сорок один год, Барбаре — двадцать пять, но мы оба — подлинные революционные щенки. Нам повсюду мерещится структурный конформизм, хитрожопая симуляция, бюрократическое мракобесие, полицейское жлобство. Впрочем, не мерещится: при ближайшем рассмотрении свинорылые призраки отказываются потнодыша-щей плотью. Так непонятная почесуха в паху оборачивается реальными мандавошками величиной с бегемота!

В Вене, в Академии Художеств, мы забросали студентов куриными яйцами. Была студенческая выставка: беспредельное ничтожество! Были официальные речи: срам! Мы-то думали, что среди студентов найдутся революционные щенки: заблуждение! В 1998 году во всей Европе было только два революционных щенка: Александр и Барбара.

Мы забросали студентов яйцами. На хуй. Студенты вышли на лестницу, где был импорвизированный буфет. Они пили и жрали, как буржуи, а мы швыряли в них куриные яйца. Это вам не Либеральная партия Хайдера, это лево-радикальная акция! Александр вопил: «За беженцев Югославии! За Косово!» Студенты и остальные сильно испугались. Я видела физиономию куратора Сцеемана: морщинистое гузно апокалипсиса. Боятся террора, сволочи...

Тоже мне: студенческая выставка! Пригласили маститого швейцарского куратора, произнесли похабные речи, выставили младенческую мазню, поебень, видео! Дешёвки! Яйцами их, яйцами! Это, однако, не перфор-манс, это политика.

Два империалистически-академических холуя схватили меня за руки. Оказывается, у них тут охрана, как в Освенциме! Я успел харкнуть в лицо одному. Другой причинил мне отвратную боль. Они потащили нас вниз по лестнице: здравствуй, мракобесие, полиция, здравствуй!

У меня при себе не нашлось моего вонючего израильского паспорта. Ха! Засуетились, подонки сраные. «Вы русский художник? Израильское подданство? » Я анархист, сучье отродье, индивидуалистический анархист и большой анахронизм в вашей международной неоли-бералистической яме!

Тут появился ректор Академии и потом ещё какой-то тип в хорошем галстуке. «Полиция? Зачем полиция? Мы не вызывали.» А кто вызывал? Ваши же холуи. «Нет, мы не вызывали. Мы этого русского художника знаем. И эту девушку. Это они перформанс делали, это самовыражение. Мы к ним претензий не имеем. Никаких претензий. Показания? Какие показания? Никаких претензий к этим двум художникам!»

Короче, полиция нас отпустила. Но через два дня был звонок от следователя. Что такое, сволочи? Четыре посетителя выставки — и Академия Художеств впридачу — подали на нас в суд. Дело заведено, надо давать показания. Ах ты гнида, ректор!

О, Какания! Из рода в род ты плодила коллаборационистскую падаль, шпионскую шваль, жандармских усачей-кастратов! Каждый метр твоей земли просматривается в габсбургские бинокли тупыми и беспощадными ищейками. Власть сучит своими паучьими лапками по нашим животикам.

 

ЖЛОБСКОЁ ИСКУССТВО

Я побрила волосы на пизде и под мышками. Мы залезли вместе под душ. Хуй Александра торчит, как ацтек. К сожалению, у меня не такой длинный хуй, как хотелось бы. Барбара говорит, что любит мой хуй. Когда я намыливаю её, она держится за него рукой. Она говорит, что от большого хуя кончать не лучше. Правда?

Мы трахаемся каждый день и всегда кончаем. Когда я кончаю, это так сладко, что я воплю. Иногда я воплю перед самой разрядкой и тогда кончаю ещё слаще.

На самом деле с Барбарой я понял, что я не парень, а девка. Когда мы ебёмся, Барбара сидит на мне, а я воображаю, что она мужчина. Я двигаюсь под ней, как девушка: раз-два, жопа-голова. Быть девушкой лучше, чем быть мужчиной сорока лет, и девушка кончает сильнее. Я кончаю так, что из меня кишки вылезают. Бу-уу-м!

Был такой художник Андре Кадере. Он совершал интервенции в мире искусства. Он приходил на чужие выставки и оставлял там палочки: такие цветные палочки. Наши интервенции с Александром более брутальные. Мы кидаем яйца, вопим, квакаем и целуем тех, кто этого не хочет.

Наше кредо: мы полагаем, что современная арт-сис-тема — это модель большой политической системы. То есть сволочной системы неолиберализма. Именно в арт-системе (а так же в шоу-бизнесе и прочих бля-бля-бля) отрабатываются методы оглупления и приручения малолетних. Ёбс! На уровне массовой культурки приручаются и используются недавние рабы — цветные, субкультурные миноритеты, субверсивные элементы, всякая асоциальная люмпенская шушера. А уже на уровне элитарной культурки индустрия дискурса перемалывает всё это в своей охренительной мясорубке и вываливает нам на тарелку в качестве, скажем, «incorrect» politicaly correct art, savage social art, cyber-feminism и прочих бля-бля-бля... Нас лично от этой кулинарии рвать тянет! Культурка должна быть действительно разнородной и специфичной! Она должна создаваться на местах, а не прозябать в тени Голивуда и Ханса-Ульриха Обриста! Она должна быть оргаистичной, а не фрустрированной и анемичной, как хорватский концептуализм! Ебать — не переебать! Мы, конечно, не можем пиздануть по неолиберализму железной палицей! Мы вообще ненавидим насилие! И не только направленное на нас, но даже на комаров, хотя они и отвратительны! Мы не можем и не желаем сводить счёты с политиками: мы не cosa nostra ! Но мы можем, как ебучие корсары, атаковать жлобскую галеру современного искусства! Это наш долг! Долг всех независимых деятелей культурки! Или таких уже не осталось? Всем уже мозги промыли? Всех замордовали? Всех купили по дешёвке? Срать и ссать!

Итак, мы формулируем: наша деятельность есть смехотворная, но решительная война. Локальная, всегда привязанная к местным значениям война за изменение ситуации в культуре. Культура на протяжении всей истории была зоной отношений власти, ареной жестоких и изнуряющих сражений. В настоящее время гегемониальная культурная власть носит похабно-дискриминирующий характер. Поэтому: удар по лицемерному плюрализму! Поэтому: удар по коррумпированным структурам! Поэтому: удар по лживым репрезентациям арт-системы! Удар по неолибералистичес-ким отношениям в культурно-гегемониальном садке!

 

НАПАДЕНИЕ В ГРАЦЕ

Мы держим путь в Грац, на святую родину Шварценнегера. Это один из последних национальных героев Австрии. Здесь, в Граце.про-ходит Steirischer Herbst — ежегодный международный фестиваль искусств. Was ist das? Спектакли, выставки, корзины, картины, картонки — и маленькие хрипящие собачонки! Критики, кураторы, газетчики — мразь! Мы едем подразнить этих собачонок.

Грац — буфет в стиле популистского бидермейера. Дома, кафе, магазины, люди, детишки, кошки — всё в стиле хихикающего бидермейера. Того самого бидермейера, который вырастил и сформировал Адольфа. Ведь Гитлер — это типичнейший продукт бидермейеpa! Пошляк, обскурант, эстет и мясник! Помесь принарядившегося тюремного надзирателя и подстриженного пуделя!

В поезде мы охуительно проголодались. Где бы здесь пожрать недорого? Все рестораны в этом засахаренном Граце выглядят как набитые опизденевшими горностаями капканы. Сюда бы конголезскую голь! Ёбс! Наконец, мы находим один не слишком помпезный Gasthaus — этакое фольклорное бистро для начинающих наци. Обычно здесь жрут Schnitzel и пьют Bier, но мы-то вегетарианцы! Старик Махатма умилился бы, глядя, как мы уплетаем жареную картошку и кислую капусту с тмином.

Наконец, мы добираемся до места, где развернута выставка. Осматриваем ее. Contemporary art, бля! В этой системе все друг с другом повязаны, как в мафиозном клане: критики, художники, администраторы! Все друг у друга сосут и лижут, и вместе с тем друг на друга плюют и обсирают. Такие вот падлы! Вся эта выставка лепечет что-то на перхотном, рахитичном языке гетто. Что? Что-то о posthuman body, posthuman бессилии, posthuman амбициях...

Мы идем на конференцию. Она называется: Zones of disturbance. Лихо! Модно! Английский язык — оперативное оружие современного империализма! На сцене сидят: Сильвия Эйблмайер — главный куратор выставки, Вали Экспорт — легендарная перформансистка и арт-феминистка 70-х, Йозеф Фогль австрийский специалист по Делёзу и кабинетному номадизму, и, наконец, наша потенциальная жертва московская крити-кесса Екатерина Дёготь. Что такое эта Дёготь? Характерный персонаж: автор недобросовестных спекулятивных статеек о московских художниках, неглупая, но поверхностная борзописка, пытающаяся делать не только локально-русскую, но и по возможности интернациональную карьерку. Нахватанное, сообразительное, но чудовищно тусклое создание! Как пряник в чересчур толстой корке сахара! Как присохший к батарее зефир! Поразительны ее ручки: обрубки сучки!

Почему, собственно, нам захотелось над ней поиз-мываться? Да и не нам, а главным образом Александру. Барбара была чуть ли не против. Я считала, что это слишком локальный объект, слишком малозначительный, слишком контекстуальный — в сторону Александра. Меня Дёготь абсолютно не интересовала. Но Александр настаивал, он очень хотел. Итак, почему? Потому что Дёготь и пара-тройка подобных ей русских зверушек (Гройс — бельчонок! Мизиано — крысёнок! Бакштейн — поросёнок!) взяли на себя функцию интернациональных репрезентантов русской художественной сцены, функцию её интерпретаторов и организаторов. Но они бессовестно лгали! Они фальсифицировали! Они утаивали и искажали! Факты! Да они вообще срать на факты хотели! Они были попросту некомпетентны! Суки! Они проталкивали собственных протеже и затирали других художников! Они выпячивали слабаков и приспособленцев и топтали других — неугодных! К Дёготь все это приложи-мо, вероятно, в наименьшей степени, поскольку она не выступала в роли куратора. Но писала она, как блядь, как злостная интриганка! От её статеек за версту несло похабщиной и враньём! За это по ней и следовало ударить. И вовсе не в расчете на справедливость, на правду, на восстановление истины. В жопу истину! Ударить стоило просто для смеха, для куража, для веселья! Жжжах!

Сначала выступала героическая Вали Экспорт. Она делала доклад об обрезании клиторов в Северной Африке. Демонстрировала слайд-программу о зашитых влагалищах. Протестовала против патриархальных за-шивателей. Всё это было как-то тупо, но впечатляюще. Потом Фогль пиздел о Делёзе. Амок! Амок! Наконец, очередь дошла до Дёготь.

Неясно даже, о чём она хотела говорить. Она успела произнести лишь первую фразу и сразу тишину зала прорезал вопль: «Really?!» Это подал голос Александр. Дёготь на минуту замерла, потом неуверенно переспросила: «What?» Но никто ничего не ответил. Однако после второй фразы докладчика последовал тот же идиотический вопрос «Really?!» Этим вопросом дебильно-вежливые американцы обычно реагируют на реплику собеседника: «Really?!» Дёготь не могла продолжать своё выступление. После каждого слова или полуфразы её перебивал мой дикий, скрежещущий голос:

«Really?! Really?!»

В конце концов докладчица пришла в отчаяние. Обосралась, попросту. Натурально, все хотели ей помочь. Вали Экспорт действовала энергичней всех. Она попыталась вывести меня из зала. Для этого она ухватила меня за нос. Может, приняла его за патриархальный жезл? За вопиющий символ вездесущего фаллоцентризма? Фиг знает... Хозяева конференции совещались о том, вызывать полицию или нет. Всё-таки решили не вызывать: поистине, либеральная художественная тусовка! Но ненависть к нарушителю порядка была неподдельная. «Варварство!» «Что это за

тип? Художник? Но это не цивилизованно!» Вали заявила: «Это просто старомодно! Мы такое уже видели.» Фогль добавил: «Это тоталитарно!» Ах,вы, курвы чёртовы! Это же два типичнейших нынешних фарисейских аргумента: 1) несвоевременно, архаично, старомодно; 2) тоталитарно, не демократично. С помощью этих фальшивых, лицемерных аргументов неолибералистская хунта топит всех нежелательных, как щенков! Вот, херы! Вот, суки едрёные! Неолибералисты хитрожопые! Да вы же сами — тоталитарные, старомодные, репресивные выдры! Вот!

Свой доклад Дёготь не прочитала. Really! Все вокруг пошумели, потом скисли: «Варвары — они и есть варвары.» Почему-то в варвары записали и Барбару. Все дамы вокруг крайне презрительно на неё смотрели: «О, и эта с ним за одно!» «Парочка!» А московской крити-кессе все дико сочувствовали: «Бедняжка!» Ха!

 

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

А сейчас мы хотим честно обратиться к вам, дорогие читатели, и спросить: что вы думаете обо всём этом? О наших методах? О нашем сопротивлении? Говно это всё или нет? Может быть, это всё пиздоёбство? Или хуеплётство? Ваши ответы присылайте по адресу: Stumpergasse 11/17, 1060 Vienna, Austria. Как мы уже сказали, на этой улице раньше жил Гитлер, а теперь мы — Барбара Шурц и Александр Бренер.

Если серьёзно, то мы считаем, что мы локальные, или специфические, сопротивленцы. То есть мы настаиваем на войне, геррилье, противодействии. Война — во имя новых отношений в культуре! И никакого примирения! Соглашательство, примирение, согласие, лицемерное двурушничество — это как раз старые отношения в гнилой, капиталистической, эксплуататорской культурке. Вот настоящее говно! Вот чего хотят от нас неолибералистские структуры! Чтобы мы вежливо соглашались и шли на уступки или депрессивно заткнулись! Но этого не будет! Мы верим в сопротивление, мы идём на интервенцию! Абордаж! Интервенции — пусть даже самые дурацкие, нелепые, смехотворные — необходимы! И это не искусство — это именно политические интервенции! Искусство как раз заказывает власть, и мы искусство делать не хотим. Пусть Дэмиен Хирст делает искусство! А наша цель — изменение отношений в культуре! Необходимы новые: честные, конфликтные, диалогические, открытые отношения.И ещё необходимо разрушать авторитет начальников и важных дядь. Обнажать механизмы власти! Например, когда мы срывали доклад Дёготь, Сильвия Эйблмайер ей говорит: «Мы вам всё равно за выступление заплатим. Вы нам только текст доклада пришлите.» Ясно? Вот что действительно важно: деньги, бабки, баксы! Деньги и престиж! Деньги и влияние! Деньги и успех! Вот по этим структурам и надо хуярить! Философствовать, так сказать, молотом! Разхуярить в жопу! Немедленно!

 

ЛЮКСЕМБУРГ, О!

Барбара и Александр подстрижены одинаково: под машинку, 9 миллиметров. Но у Александра нос гораздо длиннее, чем у Барбары, или чем хуй у Александра. У Александра ещё появился небольшой отвратительный животик, а у Барбары нет. Ещё у Барбары есть клитор, а у Александра — целых два волосатых яйца.

Мы едем по Люксембургу. Через весь город Люксембург пролегает огромная трещина. Внутри трещины растут деревья, целый лес, и стоят скамейки. На них сидят туристы: вонючки и конформисты. Трещина похожа на Великий Каньон в Аризоне. Мы не знаем, когда образовалась эта трещина. К сожалению она не поглотила весь этот городишко.

В Люксембурге хуево множество банков и пип-шоу. Это самая богатая деревушка в мире. Может быть, и самая бляд овитая. Прохожие на улицах выглядят соответственно: либо как банковские клерки с отрезанными яйцами, либо как бешенные матки в джинсах.

Люксембург — спазматическая вульва, бюргерский отрыгнувшийся кусок, похабная цитадель. Нас сюда пригласил художник Берт Тейс прочитать лекцию о технологиях сопротивления против отношений власти в эпоху позднего капитализма. Какие ещё технологии! Нужно просто закидать всех куриными яйцами! Но с другой стороны: что будет, если все станут революционерами? Нам ведь нужны и парикмахеры, и кондитеры, и плотники, и писатели? И контролёры в автобусах?! И полицейские?! И тюремные надзиратели?! Да подите вы все на хуй, засранцы вонючие!

Австрийский художник Райнер Ганал, живущий в Нью-Йорке, сказал, что мы — террористы. Сам Райнер — пацифист, суетилка, полиглот и влагалищелиз. Он говорит, что в мире и так слишком много насилия, деструкции и смерти, и что незачем умножать всё это. А мы умножаем.

Искусство у Райнера такое: он приезжает в разные страны и устраивает там читательские семинары. Сначала он учит местный язык, а потом пересказывает на нём своим студентам содержание модных книжек по социологии и эстетике. Между делом он влюбляется в какую-нибудь семинарщицу и переезжает к ней на квартиру. В свои отношения с семинарщицами он вкладывает куда больше энергии, чем сами семинары. Он умный, но слабый и поверностный тип, кроме того модник. Кукушонок, одним словом.

Когда Райнер вёл свой семинар в Москве, его на улице укусила бездомная собака. Райнер подумал, что собака бешеная, испугался, и ему пришлось ходить к врачу: делать уколы в живот. Я видел этот живот: он был весь в дырках и жёлтый от йода. Ему сделали 50 уколов и он совсем охуел от тревоги. В конце концов он попросил у врача справку об уколах, чтобы выставить эту справку на какой-нибудь своей выставке. Но врач чего-то испугался и справку не дал. Райнер поистине мягкотелый тип, иначе бы он выпросил справку. Майк Келли, например обязательно бы выпросил. И Синди Шерман, и Рене Грин, и Джефф Куне тоже.

Мы зашли в бистро на самом краю люксембургской трещины. Мы заказали кока-колу, и тут к нам за стол подсел один иранец. У него был цвет лица, как у маринованной маслины. Он закурил сигарету «Lucky strike» и сказал:

— Ну как вам здесь, в стране джахилийа — стране равнодушия?

Барбара спросила, что он имеет в виду. Иранец пристально помотрел на неё и властно проговорил:

— Запад. Я имею в виду Запад. Он и есть страна равнодушия. Великий Сатана, арсенал империализма, страховая фирма сионизма, бастион неоколониализма. Родина продажных блондинок в ажурных чулках и бомбардировщиков F-15. Кокон Голливуда, Эйфелевой башни и сосисок с сыром. Приют бездарностей вроде Фукуямы и Салмана Рушди. Белый клозет для чёрных какашек ФБР. Что ещё? Перегруженный желудок старика Хельмута Коля. Чао! Я возвращаюсь в Тегеран. Пусть лучше меня повесят в аэропорту шакалы Аллаха.

С этими словами он опрокинул свой стул и вышел из закусочной. Больше мы его не видели.

Где он интересно?

Сегодня ночью в доме художника Берта Тайса Александру и Барбаре приснился одинаковый сон. Будто они вместе со словенским философом Жижеком приглашены на обед в Белый Дом. Но, к сожалению, они забыли предупредить президента Клинтона, что они вегетарианцы. И вот они сидят на лужайке перед Белым Домом, а Моника Левински готовит ужин: жарит на костре огромного верлюда, насаженного на бревно. А Клинтон говорит, что это не простой верблюд, а фаршированный, как русские матрёшки: внутри верблюда — корова, внутри коровы — баран, внутри барана — индейка, а внутри индейки — крошечная птичка колибри.

Вот блюдо наконец готово. Александр получает кусок верблюда, Барбара — кусок коровы, Клинтон — кусок барана, Моника кусок индейки, а философ Жи-жек, как самый дорогой гость — крошечную птичку колибри, самую зажаренную, самую сочную. Однако, ни Барбара, ни Александр мясо не едят — вот беда. Сидят они на лужайке и глотают голодную слюну. Клинтон, Моника и Жижек о чём-то болтают по-словенски, а нам грустно-прегрустно.

 

ЧИСТАЯ ПРОПАГАНДА

На следующий день в Casino-Luxembourg мы читали доклад под названием: «54 технологии культурного сопротивления отношениям власти в эпоху неолиберализма.» Бля! Доклад! Он проходил в рамках «Manifesta 2» — новой европейской биен-нале визуальных искусств. Мы были чем-то вроде негласных гостей: как уже было сказано, нас пригласил художник Берт Тэйс, один из официальных участников Манифесты. Его проект как раз и заключался в том, чтобы позвать пару-тройку людей с неординарными позициями и послушать их. Но Берт признался, что когда он сообщил кураторам биеннале, что хочет организовать наше выступление, кураторы просто охуели.

Они были резко против, козлы вонючие. Но Берт-мо-лодчага настоял, сучок-паучок.

В сущности, это был не доклад, а настоящий пропагандистский спич. Какого содержания? А вот какого: читайте ниже и врубайтесь!

Глобализация капитализма продолжается. Всё больше несчастных олигофренов и лукавых рабов маршируют на постфордистскую фабрику по промыванию мозгов и оболваниванию. Контроль всюду растет, он, можно с уверенностью сказать, становится тотальным и универсальным. Функции полиции исполняют теперь: всё общество, отдельные его институции, многие-многие граждане. Вольно или невольно. Например, когда вы едете по Европе в машине или на поезде, вы видите лишь омерзительно ровно подстриженные газоны, лишь аккуратненькие, политые из шлангов бензоколонки, лишь обнесённые металлическими изгородями рощицы. Чистота, голубое небо, ни облачка! Мусор — только в бачках, всюду асфальт, неон, цветочки! Однако этот образцовый порядок почему-то порождает только хуёвые мысли: о тотальном контроле, о повсеместном надзоре, о глобальной слежке и полицейском беспределе. Нет нигде куска непросматриваемой властью земли! Нет ни одной беспризорной белки! Все ёлки в лесах учтены! Все движущиеся объекты запаспорти-рованы! Это, знаете ли, страшно, как Бухенвальд! Контроль, вездесущий контроль!

Но бояться всего этого не нужно. Нужно не пасовать, а действовать! Как? А вот как: разрабатывать и внедрять в реальность всё новые и новые технологии сопротивления против зарвавшейся власти. Главное — побольше технологий. Разных, индивидуальных, неповторимых. Нет особой разницы, умные это технологии или дурацкие, традиционные или абсолютно новаторские, и то и другое — органично. Главное — чтобы технологии были действенными и соответсвовали ситуации. Палестинские подростки, например, просто начали хуярить из рогаток по израильским полицейским и успешно хуярили, а не эволюционировали к этой хуй-не от луддитов к марксистам и анархистам через Бакунина и Эмму Голдман. Нет, палестинские подростки просто домыслили огромную шкалу развития, сами домыслили! Или их старшие научили. В общем, школа видна, но на самом деле, может, никакой школы и не было. А может, была. Но тут никакой особой разницы нет, потому что это — совпавшие в разных исторических потоках точки политического сопротивления. История ведь не одна: у каждого человека своя история. Но технологии сопротивления часто совпадают: Вот камни из палестинской рогатки, вот Бастилию штурмом взяли, вот в Индонезии полицейский участок разгромили. Везде, разумеется, всё строится по своим законам, зависящим от аудитории, от ситуации в стране, от того, кто находится в это время в городе, от идеологии. Это, естественно, самое важное: конкретные обстоятельства. Власть разная, и сопротивления тоже разные. Это ясно, но это ещё не всё. Поехали дальше.

Значит так. Стать хорошим сопротивленцем нелегко, ведь для этого нужно признать, что всё, чем вокруг занимаются — полная хуйня. Искусство, музыка, литература, филология, критика. Полная хуйня. Это трудно признать, люди не готовы к этому, ведь они сами во всём этом варятся. Люди хотят заниматься средневековой музыкой или техно, рэпом или дизайном

одежды, или вообще едут куда-нибудь в Индию. Хотя ведь понимают, что власть — говно и надо её ебашить. Надо с ней бороться. Почему же едут в Индию или становятся неоконструктивистами? Очень просто: это — реакция на невозможность стать сопротивленцами по-настоящему. Нужно ведь обладать определённым безумием, определённой бесшабашностью, чтобы хуярить из рогатки или бить стёкла. А может быть, это вообще не нужно? А что тогда нужно? Организовывать новые институции, просвещать молодёжь, издавать журналы, помогать бедным?.. Этим сейчас и занимается большая часть критически настроенных людей. То есть новый конструктивизм, новая социальная справедливость, новое народничество. Это то, что происходит с некоторыми культурными людьми на Западе, здесь. Но результат выглядит очень жалко: опять конкурентная возня, игра самолюбий, амбиции одних и вялость других, зависимость от госудаства, коллективные фрустрации... Видно, что всё это — результат тяжёлой и депрессивной рефлексии, а вовсе не весёлая и нормальная потребность подарить иммигрантам свой счёт в банке или свою квартиру. На всём этом лежит печать надуманности и уныния. Таким путём люди пытаются выбраться из жопы сверхкоммерцированного неолиберализма, отстраниться от ебучей власти. Но мы думаем, что это не выход. Запад давно идёт по пути реформ, но в итоге все опять оказываются в сраке. Власть апроприирует все добрые интенции граждан, ворует и извращает изначальные импульсы. Поэтому мы призываем к полному саботажу. К немыслимому, блядь, охуенному сопротивлению. Да! Каким же оно может быть?

Вы можете подумать, что мы сейчас начнём гнать фуфло. Вешать вам лапшу на уши. Говорить о том, что настоящее сопротивление связано с Интернетом, с новейшими компьютерными технологиями, с каким-нибудь фантастическим хай-тековским существом, с каким-нибудь сверхмощным Виртуальным Альтерэго. Бла-бла-бла-бла.

Нет, мы не будем молоть такой вздор. Ни за что! Все эти виртуальные фокусы и компьютерные выкрутасы*— очередная инспирация неолиберализма. Ни больше, ни меньше. Все мы знаем, что Интернет нынче — пространство консумеризма. И хватит об этом. Пусть желторотые сосунки думают, что они спасутся в компьютерном мультике, что реальности больше нет. Чао, Бодрийяр! Если сядешь жопой на лёд, поймёшь, что такое реальность! Голодные в Конго знают, что такое реальность.

Нет, настоящее сопротивление связано с очень простыми вещами. Даже с элементарными. Настоящее сопротивление базируется на жесте, пришедшем из третьего мира. На элементарном политическом жесте. Например, схватить булыжник и запустить в витрину. Это элементарный политический жест. Есть ещё и много других. Свистеть, плеваться, показывать кукиш, посылать на три буквы, сесть и не вставать, орать благим матом, квакать, строить рожи, выпендриваться, идиотничать, говорить всё, что ты думаешь, обнимать кого не следует, давать в харю, пинать, ржать, шевелить ушами, высовывать язык, грозить кулаком, показывать жопу, дрочить, щекотать, рвать, et cetera, et cetera. Все эти жесты, как вы понимаете, могут быть просто полной хуйнёй — рутиной, бытом, проявления-44

ми жалкого существования. Но если поднять их на уровень политической рефлексии, на уровень высокого индивидуального самосознания, эти жесты могут стать могучей протестующей силой. Ибо что такое сопротивление? Давайте всё-таки окончательно уясним себе это. Все мы знаем, что разные прогрессивно настроенные личности в разное время называли себя социалистами, революционерами, коммунистами, подпольщиками, товарищами, пролетариями, борцами за права человека, радикальными демократами... Чушь собачья! Херня всё это! Долой хозяина, и баста! Вот он, перед тобой! Это, этот самый! Твой хозяйчик! Начальник! Долой его здесь и сейчас! Долой этого вот таможенника! Долой полицейского, который остановил твою машину! Долой квартирного хозяина, кторый пришёл сообщить тебе о выселении! Ну же! Давай! Всякие там социалисты и ситуационисты изощряются в диалектике, брызжа слюной, сражаются с ветрянными мельницами! А твоему квартирному хозяину это по фигу! Ему на это наплевать! Так может, ты тоже на него плюнешь? А ну давай! Вот это и есть сопротивление! И если им займётся любой и каждый, мир неузнаваемо изменится! Кардинально изменится! А теперь можете задавать свои вопросы, для нас самое главное — дискуссия.

Вопросов после нашего доклада было до хуя. Например, такой вопрос: считаем ли мы, что квартирного хозяина следует убить на месте?

Нет, не считаем, потому что сопротивление носит процессуальный характер, а человекоубийство — это проявление какого-то похабного финализма в мышлении... Ну, и так далее... В целом, доклад имел колоссальный успех.

 

НА РОДИНА МАРКСА

Наш обратный путь лежал через Триер — город, где родился Маркс. Нам предстояло провести здесь два часа в ожидании венского поезда. Это, чёрт побери, немалое время: два часа.

Был 1 час ночи. Однако, как ни странно, вокзал был полон. Какие-то японцы в панамках играли в домино прямо на заплёванном полу возле буфета. Громко ругалась испаноязычная многодетная семья. Подростки в кожанных куртках пили пиво и хохтали, как ненормальные. Мы купили мороженное «MAGNUM» и поедали в сторонке — одно на двоих. В Люксембурге мы получили небольшой гонорар и тратили его на сладости.

— Эй, послушайте, эй!..

Перед нами стоял тип в зелёном свитере и бейсбольной кепке. Бледный тщедушный тип с глазами заядлого наркомана. Ёбс!

— У вас мелочи не найдётся?

Александр пошарил в кармане и положил на ладонь типа полмарки.

— Danke.

Он потоптался ещё немного.

— Слушайте, а вы не хотите посмотреть на оргонный аккумулятор доктора Райха!

Это был неожиданный вопрос. Конечно, нам очень хотелось, да и времени было предостаточно.

Мы прошли через зал ожидания и вышли на маленькую площадь. Наш проводник поманил нас к серому сданию складского типа.

Всё оказалось по правде. Наш новый знакомый действительно имел в виду оргонный аккумулятор доктора Вильгельма Райха. Что это такое? До этой встречи мы и сами не очень хорошо понимали. Мы знали, что психоаналитик Вильгельм Райх пришёл к выводу о существовании фундаментальной жизненной энергии, присущей всем живым организмам. Он назвал её орго-ном и считал, что эта энергия лежит в основе того, что Фрейд называл либидо. Райх основал в США Институт Оргона и с 1950 года экспериментировал с аккумуляторами оргонной энергии. Он считал, что причиной многих заболеваний, таких, как рак, эпилепсия, стенокардия и язва, является нарушение свободного тока оргонной энергии в организме. Всё это было напрямую связано с анархией и любовью!

Склад был абсолютно пуст, его заливал ровный электрический свет. Однако в центре помещения находилась небольшая кабинка, как две капли воды похожая на уличный сортир. Тип в зелёном свитере подвел нас к ней. Он заговорил усталым вибрирующим голосом:

— Доктор Райх утверждал, что основным зарядом жизни является синий оргонноподобный заряд... Оргоны образуют вокруг Земли сферу и заряжают человеческую машину... Доктор Райх обнаружил, что оргоны легко проникают сквозь железо, но задерживаются и абсорбируются органической материей... Поэтому он соорудил обитые изнутри металлом кабинки с несколькими слоями органических материалов под металлом... Объекты сидят в кабинках и аккумулируют оргоны в соответствии с законом возрастания оборота, на котором основана жизнь... Оргоны вызывают ощущение покалывания, которому нередко сопутствуют эротическое возбуждение и спонтанный оргазм... Доктор Райх настаивал на том, что оргазм — это электрический разряд... Подводя электроды к соответствующим местам, он составил карту оргазма... В результате этих экспериментов он, разумеется, изгонялся из ряда стран и в конце концов нашёл прибежище в Америке, где и умер в федеральной тюрьме, угодив туда за предложение оргонного аккумулятора в качестве средства от рака... Сейчас вы можете испробовать воздействие оргонного аккумулятора на себе... В ответ на вашу денежную помощь... Вы были очень щедры... Прошу вас войдите в кабинку...

Мы слегка охуели, но повиновались. А вдруг он заманил нас в ловушку? Маньяк! Сейчас облучит нас?! Или просто взорвёт! Но мы ему уже поверили... Доктор Райх — он был замечательный...

Подталкивая друг друга, мы вошли в кабинку. Здесь было совсем тесно и пахло звериным мехом. Два табурета стояли вплотную друг к другу. Мы опустились на них. Страшно, тревожно!

Вдруг в кабинке зажёгся синий свет. Синий, переливающийся! Он набегал откуда-то сверху плотными матовыми волнами. Мы начали задыхаться. В обитой металлом кабинке,бля!

Это не было тяжело! Это было восхитительно! Дыхание прерывалось, как будто мы находились в волнующемся море! В любви! В могучей дружелюбной стихии!Бля!

О, доктор Райх! Александр почуствовал, как его тело наливается силой. Член наполнялся играющей пульсирующей кровью. Груди Барбары поднялись вверх и зашевелились. Шевелились и волосы! На голове, и лобковые тоже! Ягодицы тёрлись друг о друга, анус пустился в чёткий ритмический пляс.

Кабинка перестала существовать. Наши тела смяли и взорвали её. Синий переливающийся свет заполнил триерскую тьму, европейскую ночь, вселенскую бездну. Наша плоть — это была сплошная оргонная космическая энергетика! О, доктор Райх! Ебать его — не переебать: наше счастливое, неземное оргонное существование! Здесь и сейчас!

Да, конечно, это было соитие! И какое, какое соитие! Могучее, спокойное, весёлое, изучающее, анализирующее, ликующее, терпеливое, внимательное... О, сладкий кончик! О, икровидные стеночки! О, виноград на скалах! О, резиновый дротик! Все летательные аппараты, все воздухоплавательные машины были одинаково невинны и одинаково умудрены и так хорошо состыкованы с соседними, что не заботились ни о метели, ни о молнии. В двадцать пять лет Феликс Гваттари был вполне счастлив, будучи одновременно троцкистом, анархистом, фрейдистом, последователем Лакана и плюс к тому ещё и марксистом. Так вот, нам было ещё лучше, мы были более счастливы. В тысячу раз!

Всё это кончилось неимоверным, сногшибательным оргазмом. Вы знаете эти половинчатые, зыбкие, неуверенные земные оргазмы? Ничего подобного! Нет! Уже тысячу лет не извергался так ни один вулкан на земле! С такой силой! С такой горячностью и продолжительностью! С таким наплывом лавы! Два потока соединились и зашипели. Два потока пенились и шипели, как ни одна кока-кола на свете. Может быть, венерианская кока-кола? О, настоящая афродитова пена!

Оргонный аккумулятор сработал на славу. Доктор Райх действительно совершил охуительное открытие, а эти шакалы сгноили его в тюрьме, он умер там от сердечного приступа, слышите, козлы задерьмованные? Его осудили, вы помните? Посадили в американскую сраную тюрьму! А ведь он был по-настоящему потрясающий человек!

В кабинке медленно рассеивался синий волнообразный свет. Пахло электричеством. Барабара нащупала дверную ручку. Мы вышли наружу пошатываясь.

Тип в злёном свитере сидел на бетонном полу, перелистывая какую-то книгу. Перед ним стояла бутылка виски. «Jim Beam», точно. Он сказал нам: «Hallo!», и улыбнулся. Он всё понимал, этот тип! Мы попрощались, пожали ему руку.

Мы вышли на привокзальную площадь. Вошли в здание вокзала. Мы были совсем охуевшие!

Поезд умчал нас в европейскую ночь. Кто такой был доктор Райх? Вот несколько фактов из его биографии. Основатель телесно-ориентированного психоанализа Вильгельм Райх родился 24 марта 1897 года в Галиции. Эта территория в то время являлась частью Австро-Венгерской империи. Отец его был мелким фермером и, несмотря на своё еврейское происхождение, убеждённым немецким националистом. Когда Райху было 17 лет, его мать, которую он очень любил, покончила с собой, а через три года умер и отец. Ёбс! В 1916 году Райх вступил в австрийскую армию, стал офицером и принимал участие в сражениях первой мировой войны в Италии. В 1918 году, вернувшись с фронта, он поступил на медицинский факультет Венского Университета. С 1919 года он был членом Венского Психоаналитического Общества и вскоре начал практиковать как психоаналитик. Райх стал первым клиническим ассистентом Фрейда, а позже — вице-директором основанной Фрейдом психоаналитической клиники.

Университет он окончил в 1922 году.

В 1924 году он стал руководителем Семинара по психоаналитической терапии, фактически первого учебного института психоанализа. Здесь он проявил себя как блестящий клиницист и исследователь.

В 1927 году Райх хотел пройти сеансы психоанализа у Фрейда, но получил отказ. Это послужило формальной причиной конфликта. На самом же деле конфликт был связан с политическими взглядами Райха, который увлёкся марксисткими идеями и вступил в Германскую коммунистическую партию.

В 1923 году он участвовал в создании первых бесплатных клиник сексуальной гигиены для рабочих. В 1930 году Райх перебрался в Берлин, где активно сотрудничал с коммунистически ориентированным движением психического здоровья. Он организовывал гигиенические центры и выступал с лекциями по всей Германии. Однако психоаналитики не одобряли его политическую деятельность, а его товарищи по партии — предлагаемые им радикальные программы сексуального воспитания и образования. В результате Райх в 1933 году был исключён из Германской коммунистической партии, а в 1934 году — из Интернациональной психоаналитической ассоциации.

В 1933 году Райх эмигрировал в Данию. Однако за свои взгляды и пропаганду «сексуальной революции» он был изгнан из этой страны, а позднее и из Швеции. В 1934 году он перебрался в Осло, а в 1939 — в США. Здесь он и начал использовать в терапии свои оргонные аккумуляторы.

В 1954 году теория и практика Райха были объяв-ленны несостоятельными, было запрещено применение его метода, а так же большинство его книг. Райх пытался протестовать, но, несмотря на то, что результаты его опытов никогда не были научно опровергнуты, все публикации, касающиеся применения и производства оргонных аккумуляторов, были уничтожены, а самого его обвинили в неуважении к суду и заключили в тюрьму, где он и умер в 1957 году. Райх писал:

«Любовь, труд и познание — вот источники нашей жизни. Они должны определять её ход». Браво!

 

СТИХОТВОРЕНИЕ

В поезде, идущем из Триера в Ганновер, мы написали наше первое совместное стихотворение. Конечно, это произошло под влиянием Вильгельма Райха и его оргонных аккумуляторов. Не так уж много людей писало стихи вдвоём! Но это весело! Особенно, если не нужно напрягаться и подыскивать рифмы. Мы решили послать все рифмы на хуй! Кроме того, мы оставили стихотворение без названия. Вот оно:

В 60-е и 70-е годы

Все занимались траханьем и сопротивлением.

А сейчас все хотят заниматься только траханьем.

И лишь мы всё еще занимаемся

И траханьем и сопротивлением —

Барбара и Александр.

О, значит мы анахронистическое явление!

Вот и всё стихотворение. Видимо, мы действительно анахронизм в этом сволочном, конформистком и сугубо гедонистическом мире 1990-х годов. Но что значит анахронизм? Это вовсе не значит, что мы несовременные или неактуальные! Херня! Это значит, что мы ставим под сомнение все принятые нормы, рецепты и стереотипы актуальности, современности и преемственности! Баста! На хуй все ёбанные стереотипы! Мы имеем нахальство думать, что все прошлые и нынешние эстетические и философские учения были созданы лишь для того, чтобы мы сейчас против них взбунтовались! Чтобы мы их прожевали и высрали! Ради нашей свободы! Ради одного маленького глоточка свободы! Ради иллюзорного, но Восхитительного глоточка! Ведь всё равно скоро помрём и наш анархизм — тоже! Наша свобода! Наша обосранная свобода! Ха-ха-ха! Наша за-ёбанная свобода!! Конечно, заёбанная!! Но исчезни она — и что останется?! Поебень?!

ГАННОВЕР

Нужно было еще один раз менять поезд – в Ганновере. Здесь Барбара и Александр поцапались, как две злые, грязные кошки. За чашкой утреннего кофе Барбара сказала Александру, что он похож на пизду. Имелось в виду его лицо. По всей вероятности, это была правда, Александр действительно смахивает на пизду, как, например, и Ясир Арафат, глава палестинской автономии. Причём если Арафат похож на совсем уже старую, разъёбанную пизду, то Александр выглядит как пизда более свежая. И всё-таки это было неприятно услышать. Ему ничего не оставалось, как сравнить лицо Барбары с головкой хуя. Это была всего лишь защитная реакция, ответный ход. Однако в следующий момент последовал сокрушительный удар: Барбара сказала, что если она и похожа на хуй, то во всяком случае не на Александров. Почему? Потому что Александров хуй морщинистый, со шрамами, в диких наростах мяса... Хрясь! Хрясь! Всё это опять-таки была правда: после обрезания на хуе Александра остались кое-какие следы. Но выдержать такое он уже не мог. Он швырнул в Барбару смятую салфетку и вышел вон. Сука, бля! Сука!

Здесь встаёт вопрос о наличии любви во взаимоотношениях этих двух. Была ли любовь? Или это был просто союз двух беспомощностей, двух вынужденно приставших друг к другу комаров, двух палых листьев, двух деморализованных лисят? Александру негде было жить, некуда податься, денег не было, под прошлым была проведена черта — вот он и пристал к Барбаре с её квартирой в Вене и хорошенькими пальчиками? А Барбаре в свою очередь остоебала Вена, Академия, все эти стерилизованные крольчата вокруг — вот она и прилепилась к залупастому парню из третьего мира? А залупы-то и не оказалось. Ах, залупа, залупа!

Господи, как далеко всё это от образа доктора Райха! От труда, любви и познания! Неужели мы такие говню-ки? А? А?

НЕТ, НИ ХУЯ ПОДОБНОГО

Нет, ни хуя подобного! Ни хуя подобного!

Мы с Барбарой не такие! Наша мощная любовь всегда с нами! На хуй слабаков, мы на сучьем клиторе вертели всех сомневающихся, всех унылых и разочарованных! Бля буду, мы победим! Почему? Да очень просто: потому что мы эпигоны! Наша книга — эпигонская, заебись она конём. Однако мы страшно хотим возвести наше эпигонство в ранг действительно охуен-ной культуры. Другого выхода просто нет. Ведь образцы обосрались. Те, кому мы подражаем с удвоенной силой, просто-напросто у орались и продали гегемониаль-ной культурке все провозглашённые ценности: свободу, равенство, сестринство! Всё продали. Поэтому нам ничего другого не остаётся: нужно просто довести эпигонство до уровня реального, охуенного сопротивления и тогда первоначальный усравшийся образец превратится во что-то немыслимо чудовищное — в новую небывалую культуру! Культуру освободившихся рабов! Вот! Единственная возможность сейчас — доводить до ублюдочного состояния всё старое, обосравшееся, и тем самым давать сладкие зачатки чего-то нового! Эй, ублюдки! Шевелитесь в своих могилах! Жан Жене, это ты? Вставай, разложившийся козёл! Покажи, на что ты ещё способен! Эзра Паунд, ёбаный обосравшийся фашистский сопротивленец! А ну-ка, помяукай! А ну-ка, помяукай! Потряси костями, продемонстрируй прежнюю удаль! Ёбс, ёбс!

Наша задача сейчас — показать, что значит подлинная преемственность в культуре! И что такое настоящие разрывы! Мы любим Берроуза, но рвём с ним на хуй. Старый мудак, ты зачем всё время позировал с револьверами? Фотографировался с наганом? Ты что, техасский шериф, что ли? На хуй, на хуй!

Да здравствует освобождённая от пошлости, кокетства и продажности сопротивленческая культура!!!

Ёбс, ёбс!

Мы ненавидим тебя, город Говновер! Мы презираем тебя, залупастый Нью-Йорк! Мы срать на тебя хотели, шлюха Париж! Да здравствуют африканские пустыни ненаёбного сопротивления! Да здравствуют плоть и кровь юных бойцов!

На самом деле мы, конечно, ничего не имеем против Седина, Берроуза и Компании. Всё это уже стало просто хорошим тоном. А с другой стороны, это не хороший тон, а австралийское мозгоёбство, турецкая ебот-ня! Гораздо важнее сейчас просто человеческое участие, дружеское слово или даже нежное-нежное поглаживание. А Берроуз-Селин — это весёленький остренький клитор современной культуры. Но, конечно же, важный клитор, абсолютно необходимый, без клитора вообще не обойтись. Ёбс!

 

НЕЖНАЯ КОЖА

Вернувшись в Вену из Люксембурга мы обнаружили, что оба покрылись прыщами. Впрочем, Александр страдал фурункулами уже давно, с самого раннего возраста. А вот теперь и Барбару заразил. А может, это она сама запаршивела.

Я стоял перед зеркалом и давил прыщ на виске. Прыщи — настоящий бич божий! И в тоже время прыщи дарят изощрённое, восхитительное наслаждение. Ой, ой, ой, ой! Больно! Ёб твою мать!

В своё время между двумя гигантами современной французской философиии — Фуко и Делёзом — произошёл спор о желании и наслаждении. Дело в том, что Фуко не мог терпеть слово «желание», он переживал желание как нехватку, он слышал, как оно бормочет, что его подавляют. Автор «Воли к знанию» отдавал предпочтение наслаждению: наслаждающееся тело он видел как сопротивляющееся власти. Наслаждение трансгрессивно, пиздец на холодец. Оно хуячит по дисциплинирующей и нормализующей власти всеми своими конечностями.

В свою очередь, Делёз не выносил слово «наслаждение». Почему? Ему представлялось, что наслаждение прерывает присущий желанию процесс, что наслаждение стоит на стороне страт и организаций. Желание же, как его понимал автор «Логики смысла», не содержит в себе никакой нехватки: Желание предполагает образование поля имманентности или «тела без органов», которое определяется исключительно охуением, разрушением всех и всяческих границ, перенапряжением, бля.

Что мы обо всём этом думаем? Трудно сказать. Мы не хотим сейчас ввязываться в сугубо философский, хотя и важный для нашего праксиса спор. Мы вообще не компетентны! Чисто интуитивно мы на стороне Фуко: он наш любимчик! Мы восхищаемся некоторыми его работами, они повлияли на нас. Что же касается прыщей, они действительно продуцируют странное, захватывающее наслаждение.

Мы стоим под душем, отдыхаем и расцветаем под горячими струями. Наши половые органы расслаблены, зато мы дали полную волю рукам. Я давлю прыщи у Барбары на спине. Это нежные розовые бутончики с белыми головками в центре. Прыг! Из прыща, которым я занимался, выпрыгнул маленький alien и приземлился мне на грудь. Может быть, он уже внедрился в меня.

 

Когда-то у Барбары был boyfriend с чудовищными гнойными прыщами, которые покрывали всю его физиономию. Он страшно страдал из-за этого, смущался и днями не выходил из дома. Никакие мази ему не помогали. Может быть, прыщавый комплекс повлиял на его потенцию: его хуй нередко отказывался служить ему. Это был удивительный влагалищелиз: я долго кончала от его долгих внимательных поцелуев. Он устраивался у меня в промежности как огромный хамелеон: его язык проникал до самого сердца. Город мерцал влажными огнями после моих оргазмов: ночи Касаб-ланки!

Иногда я думаю, что мой клитор — это магнит, который притягивает к себе весь мусор на свете: мысли о самоубийстве, страх одиночества, осенние листья, усталость, отвратительную депрессию, скуку, разочарование, испорченную еду в холодильнике, ночные кошмары, воспоминания детства, надоевшую одежду, ужас.

Иногда, напротив, мне кажется, что мой клитор — компас, который ведёт меня к счастливым моментам:

на берег моря, к оргазму, к беспамятству, к интересной мысли, в Болонью, в Мексику, к книгам.

Иногда мне кажется, что мой клитор — тупой нож. Я живу в стране цивилизованного секса, я читала Фуко, Лиотара и Джудит Батлер. Мой отец — экономист, мать — домохозяйка. Мне хочется убежать из страны цивилизованного секса и овладеть знаниями. Я котёнок, мне нечего сказать, Александр тоже щенок. У нас всё время кончаются деньги и мы начинаем нервничать. Я бросила Академию. На хуй.

Куда можно убежать из страны цивилизованного секса? Когда тебе плохо?

В Мордовию Духа. Там нет информации об AIDS, там не знают ничего о мандавошках, там нет слова «сифилис», а слово «гонорея» означает «сумерки». Там ебутся в полыни, отбросив трусы в речной камыш, вопя, словно выпи. Там секс не знает верха и низа, рта и попки, заушного и подкожного, рвотного и снотворного, гогота и воркотни. Там секс живёт не только в паху и под ногтями, не только в ноздрях, но и в перхоти, и в могиле души. Банды бледноногих женщин обнимаются там с бандами черноротых мужчин и, путая запахи, рвутся к звёздам. Коитус там продолжается столько, что седые волосы девушек падают к ногам их женихов, мешаясь с их бородами. Спариваясь, люди не меняют своего положения годами, и если кто держал в руках хлеб, яблоко или яйцо, насквозь всего этого проходят длинные извилистые ногти. Пары не шевелятся, лишь сжимаются их половые органы, и вид их страшен. О! О!

Исчезнуть, исчезнуть! Вот единственное желание брачующихся в Мордовии духа. Беги существования, заключённогов разнообразии, беги дифференции и осознания. Нет! Сношайся, сношайся, медленно паревра-щаясь в своего партнёра. Да! Весь смысл в этой метаморфозе, единственно божественной метаморфозе бытия. Только вдвоём найдёте вы камышовый посткультурный родник беспризорного секса! О!

Барбара, любовь моя! Отточи тупой нож твоего клитора раз и навсегда! Не бойся дифференции! Твой отец — экономист в маленьком австрийском городке, твоя мать — домохозяйка. Подходит к концу 1998 год, люди больше не хотят бунтовать, они хотят кайфовать. Твой брат учится на экономиста в Канаде, твоя сестра станет ветеринаром, Барбара. Стерилизации подвергнутся все, только не мы. Мы поедем с тобой в Нью-Йорк и забросаем яйцами и гнилыми помидорами весь культурный и политический истеблишмент. Каждый день мы будем сознательными партизанами, а каждую ночь — беспамятными трахалыциками. Революции и наслаждения — вот всё, что ждёт нас в будущем! Ёбс!

Прыщи продолжали мучить. Александр должен сделать сейчас одно интимное признание: он трусил целовать пизду Барбары, потому что ему казалось, что от этой мокроты возникают прыщи у рта. А Барбаре очень хотелось иметь оральный секс. Александр пытался лизать Барбару так, чтобы рот оставался сухим. Напрасный труд! Это не приносило удовольствия ни ему, ни ей. Оральный секс не шёл. Барбаре начало казаться, что Александр не любит её. Это было не так! Он любил! Но кроме технологий сопротивления были ещё эротические технологии, им тоже надо было учиться. Немедленно!

Мы пристрастились покупать порнографические журналы. Это очень интересно: смотреть на все эти ебу-щиеся парочки! Они милы, очень трогательны, вызывают неподдельное сочуствие! Часто порнографию критикуют за деэротзацию, за гиперреализм, убивающий чувственность, за тупую профанацию эротического. Это не правда! Каждая из этих девушек на фото рассказывает о своём дестве! Это как снимки из семейного альбома! Сразу видно, кто где воспитывался, кто о чём мечтает, кто чего боится. Это вовсе не половые акты, это сокровеннейшие признания! О наступающей старости! О безденежьи! О страхе перед будущим! О беспомощности! О ненависти к школьным учетелям! Мы полюбили этих девушек, они стали нашими друзьями.

Они скрывали свои прыщики и шрамы под слоем косметики, а мы выпячиваем их на этих страницах — вот и вся разница! А в остальном мы точно такие же! Нас так же эксплуатируют мерзопакостные патриархальные структуры! Затыкают нам рот своим членом! Почему мы никогда не видим, как девушки кончают на страницах порноизданий? Зато в мужском семени, в этой белесоватой противной сперме можно утонуть! Все эти мужланы кончают девушкам в лицо! Это несправедливо, это дискриминация! Мы ненавидим всех этих хуястых мужиков в жуналах. А бедные девушки, у них такой напряжённый, такой страдающий вид! Дискриминация! Вонючий сексизм!

 

ВОСПОМИНАНИЯ, СУЧКИ-ДРЮЧКИ

Нам хотелось бы задать только один вопрос: почему нас тревожат воспоминания? Почему?

Перед самым сном, после весёлой ебли, они приходят и уносят нас в иные пространствая, в иные дни. Часто Александр вспоминает родителей. Они уже совсем, совсем старенькие. Они живут в Израиле. Они бедные эмигранты. Моему отцу семьдесят лет. Он не очень-то крепок: нелады с мочевым пузырём, с простатой. Он ходит с катетером. Представьте себе человека, который не может нормально поссать, не может помо-титься в свой унитаз! Моча выходит через специальную иголку в маленький пластиковый резервуар, который отец всегда таскает с собой, постоянно! Весело, а? Очаровательно!!!

Что касается моей матери, она в свои шестьдесят пять вынуждена ухаживать за богатой аборигенской старухой. Рассказывать ей сказки, как Шехерезада, катать в каталке... Что ещё? Можно представить: провожать её в сортир, слюни её собирать в копилку... Моим родителям нужны деньги, шекели, чтобы оплачивать квартиру. Кроме того, они воспитывают моего сына... Вот ещё: воспоминания о сыне... Ему уже тринадцать лет... Я видел его последний раз больше года назад... Я ведь сука легкомысленная, летаю, как птичка. Нищий разъебай...

А какие воспоминания посещают Барбару?

Она старательно избегает воспоминаний. Борется с ними. Лежит себе и думает о фильме «Ronin» с Робертом Де Ниро или о книжке Оливера Маркхарта «Neoismus». Но воспоминания, как сучки-паучки, невольно влезают в голову и шевелятся, топочут своими лапками. Тогда я вспоминаю, что моя мама рассказывала мне о беседе с их домашним врачом. Этот врач сказал, что мой отец в любой момент может покончить самоубийством. Пиф-паф!.. Крайне депрессивный случай... Я никогда не была близка с отцом, но от этой перспективы у меня самой начинается депрессия. Мне его жаль... И маму тоже... Мои родители уже давно не живут вместе, хотя обитают в одном доме. Такое соседство — пиздец... Вообще, это ёбанное детство не даёт покоя...

Мы спрашиваем: отчего нас так тревожат воспоминания? Почему они нас посещают? Они отвечают: чтобы вам было плохо. Они говорят: ну, например, по ошибке. Они шепчут: но всегда не по вашей воле. Так-то вот, бля.

 

ПАЛОМНИЧЕСТВО В МОНТЕСКАЛЬОЗО

Вот ещё одно воспоминание...

... Это было летом, летом!.. Это было жарким

летом!.. Это было знойным летом!

Мы едем по Италии! В августе! Художник Фернандо Мацителли, лысый толстячок из Милана, пригласил нас на юг полуострова, в городок Монтескальозо. Городок стоит на горе, он вырубен из белого камня, как Иерусалим. Когда-то в нём жили крестоносцы и виноделы, а сейчас живут кретины и дебилы. Это не шутка:

здесь действительно много инвалидов и слабоумных, это бросается в глаза. Италия наводнена недоносками.

Ещё одно тогдашнее наблюдение: в Италии все женщины похожи на парней. У них мужская походка, могучие запястья, волосы жёсткие и курчавые, как на каддафиевском лобке, складки у рта — борджиев-ски — беспощадные. Кожа на носу обветренная и пористая. Зато все мужчины — с тонкими птичьими ногами, и беспрерывно сморкаются в кружевные платочки. Все дети — драчливые и писклявые, как кастраты. Вся еда — сладкая и молочнообразная, словно для маразматиков. Все напитки, кроме кампари, пахнут бабушкиными испарениями. Браво!

Фернандо и его жена Тина потащили нас через всю Италию на своём залупастом «Фиате». Они кормили нас пиццей, и ещё раз пиццей! С луком, потом с маслинами, а потом с маслинами и помидорами. И ещё раз с помидорами! В Италии всё время жрут, сюсюкают и наябывают друг друга. Семейственность, как в турецкой бане! Мамаши, папаши, ребятишки, тётушки и младенцы в болячках — семейственная Италия. При этом они изобретатели банковской системы, эти чиполлино!

Мы приехали в Монтескальозо ночью. Поселились в квартире Тины: она получила эту квартиру в качестве приданного. Патриархальность — пиздец! Всё, как в неореалистическом кино: старый папа в майке, мама в глухом шерстяном платье, сестрёнка с чудовищными чреслами, горбатый брат. Распятия над кроватями: браво!

Мы спали на одной такой кровати. В первую же ночь уделали её в пух и прах: у Барбары снова были месячные, а мы неистово ебались.Испачкали всю кровать, как суицидальные психотики. Потом стеснялись, но пачкать всё равно продолжали. Кровь, сперма, слюна, курчавые лобковые волоски...

Фердинандо и его жена Тина через три дня возненавидели нас, как гнойных больных. Дело в том, что мы полюбили сношаться в море. Каждое утро Фердинандо с Тиной возили нас на пляж, и мы тут же погружались в тёплое море и трахались там, как морские свинки. Ебаться в море — это так же здорово, как ебаться в космосе. Трение при ебле в воде усиливается, но в то же время делается не совсем телесным, а как бы механическим. Словно спариваются локомотивы или гирлянды космических станций. Все касания — чуть-чуть скрипучие и маслянистые, немного отдалённые, в них нет пошлого сладострастия и человеческой похоти. Однако для Фердинандо и Тины, наблюдавших нас с берега, мы, по всей вероятности, были грязнейшими развратниками. Ну и чёрт с ними! Нам-то ведь было очень хорошо, очень-очень даже!

Однажды мы трахались таким вот образом в зеленоватой воде — и вдруг к нам подплыл катер! А мы уже были накануне обоюдоострого оргазма! Видимо, кто-то на пляже донёс на нас местной администрации, и береговая охрана послала к нам своего агента. Этот тип стал орать на нас на местном диалекте — сука кудрявая, пусть пересохнет его глотка! Мы оба кончили прямо у него на глазах. Разве это была не настоящая трансгрессия? Скажите-ка на милость?

В принципе, люди на Земле совсем обалдели от бесперспективного однообразия. В Конго и Бангладеш обалдели от плохой, тяжёлой жизни. В Калифорнии обалдели и отупели от жизни сытой. У них там у всех бессмысленные голубые глаза. На пять лет нужно всё поменять местами: поселить нищих батраков из Конго и Сомали в Калифорнию, и наоборот. Францию отдать несчастным таджикам и бангладешцам. Австрию — беднякам из Уганды и Перу. И так далее. А всех европейцев переселить в Африку и Монголию. Это не сталинизм, это нужно сделать для обмена опытом. Всего на пять лет, а потом поглядеть, что будет. Мы думаем, будет польза, козлиное слово.

В Монтескальозо мы наблюдали семейную жизнь Тины и Фердинандо. Ёбано в рот! Эти двое живут, как крысы! Живут вместе уже восемь лет. И за это время Тина, видимо, совершенно скурвилась! Она устраивает Феднинадо скандалы по любому поводу, вообще без повода. Из-за всякой хуйни! Как это пошло! А этот слабак Фердинандо глотает всю эту заёбину да ещё чистит своей сволочной жене пупок на пляже! Мы не понимаем, на хуя это надо. Лучше разойтись, блядь, лучше разойтись! Зачем мучить друг друга, вы это понимаете, а? Разведитесь!

А может, они всё-таки любят друг друга? Враньё, брехня всё это! Это про такую любовь в классической литературе написано? У Достоевского? У Чехова? У Скотта Фицджеральда? А Мик Джаггер просто платит миллион долларов и разводится! Вот так поступают «Роллинг Сто-унз»! « «Rolling stones»! Вот так! Миллион долларов — адвокатам, миллион — бывшей жене, и бай-бай!

Монтескальозо — крошечная итальянская модель мира. Патриархальные старые пердуны, ебливые парочки, мелкий бизнес. Все хотят во-время жрать, вовремя срать и во-время класть деньги в банк. Всё, приехали. Имя Макса Штирнера или Махно здесь никому ничего не скажет.

Как же с этим бороться? Залупастыми шутками? Бомбами? Просветительскими методами? Тотальной войной? Любовью и терпением? Мы снова трахались у всех на виду в мелкой воде у берега. Люди смотрели на нас, высунув языки, скособочившись.

Мы трахались, глядя друг другу в глаза, жестоко облизывая друг друга, хихикая. Член Александра медленно и упорно исследовал шероховатые стены барбариного влагалища. Ноги Барбары крепко стискивали александрову задницу. Вода вокруг медленно колыхалась: раз-два, жопа-голова...

Вдруг мы заметили, что к нам подошёл волосатый, седоватый тип лет пятидесяти. В чёрных солнцезащитных очках. Разговор происходил по английски.

— Что вы тут делаете?

— Ебёмся.

— Но здесь ведь дети. Не видите?

— А это пропаганда. Мы пропагандируем еблю. Специально для детей.

— То есть?

— Вы не понимаете? Еблю.

— А если я вызову полицию?

— Пожалуйста, не делайте этого.

Он отвалил куда-то. Видимо, уплыл остывать. Разгорячился чересчур, козёл.

Всё-таки Барбара, конечно, самая красивая девушка в Западном полушарии. Александр недавно опять выдавливал прыщики у неё за ушами, а потом рассматривал их: как хороши! В ней вообще нет ни одного изъяна. Влагалище у неё вечно влажное, а ладони и лоб всегда сухие. Когда я говорю про неё «пизда», это всегда ласково. А когда я говрю «пизда» про президента Ширака, это не ласково.

Александр тоже всё-таки сладкий кончик. Приятно сидеть на нём и смотреть, как искажается от страсти его морда! Перед оргазмом он начинает вопить и дёргаться, как щенок от щекотки. Иногда него совсем болезненные гримасы. Его сперма вытекает из меня всю ночь.

Как здорово было купаться в Монтескальозо! Однако через неделю Фердинандо и Тина выгнали нас из своего дома. А ещё говорят, что художники добрые люди! Ссучились они, вот что... И всегда плясали под дудку власти, безусловно... Слабаки, ничтожества!.. Бля...

 

НЕАПОЛИТАНСКИЙ БЗДЁЖ

Мы сели на поезд и поехали в Неаполь. Ничего роскошнее Неаполя мы в жизни не видели. Это лучше Лиссабона после землетрясения, лучше Нью-Йорка после Годзиллы! Бродяги встретили нас в 6 утра на вокзале. Они кричали Барбаре: «Mama mia! Bella! Bella!», и показывали грязные гениталии. Жопоглазый старик с клубникообразным носом продал нам две чашки бархатистого кофе в баре. Мы вошли в пустой каменный город, как ослики, перегруженные ночными совокуплениями. В Неаполе мы не знали ни отрока, ни бабульки — абсолютно ни пизды.

Итак, мы в Неаполе! День прошёл, как в охуитель-ной голливудской истории! Море! Камни! Везувий в дымке! Тиберий на Капри! Каменные щели! Порочные виллы! Бляди на крыше! Блеск и нищета окровавленного асфальта! Мы купались в ледяном фонтане и отморозили себе половые органы. Потом обнимались в полудиком парке. Устали, запаршивели, охуели.

Ночевать нам здесь было абсолютно негде. Усраться можно! Негде, негде...

Однако мы обнаружили, что в городе полным-полно squat'ов — пустующих домов, оккупированных молодёжью. Предполагается, что это бунтующая и критически мыслящая молодёжь. Неаполитанские сквоты. выглядели крайне живописно: радикально разрисованные, украшенные какой-то металлической хуйнёй и лозунгами, крепости. Пиздец! Нам всё это крайне понравилось! Viva!

Короче, мы попросились в один такой сквот. Обратились к какой-то чувихе с косичками и чуваку в косоворотке, тоже охуительно живописным. И они нам очень вежливо объяснили: идите, мол, на хуй. Мол, мы чужих не пускаем. Мол, все места заняты. Мол, мне коза сейчас сейчас сказала, что у нас тут места мало.

Ни хуя себе! Angry youth! Бунтующая молодёжь! Мещанские засранцы, и больше ничего! Отказать пришельцам в гостеприимстве — это ведь последнее дело! Жлобы! У нас ведь денег ни хуя не было! Ах, декоративная шваль!

Во втором сквоте, похожем на пиратскую щхуну, нам тоже отказали. А ведь мы слыхали, что в семидесятые были совсем другие традиции! Встречать запылённых странников следовало с радушием! Но традиции гниют, как мозги и носы, ничего не поделаешь.

Мы всё-таки нашли один реальный сквот. На первом этаже был бар, на втором — кожаный диван и гинекологическое кресло. В баре мы выпили пива, а на диване сладко трахнулись и заснули. Внизу тарахтели мопеды и бушевало техно. Бармен и бунтующая офи-щиантка были охуительно дружелюбны.

Мы напоминаем: если вы хотите называться революционерами или просто хорошими ребятами — давайте

•очлег бездомным! Открытые двери для странствующих и путешествующих! Это правило, которое не стоит нарушить. А то заслужите титул пиздюка в квадрате. Впрочем, все мы пиздюки в квадрате, так или иначе.

Проту совавшись в Неаполе ещё один день, мы сели на поезд и поехали в Рим. Однако мы проспали станцию Roma и оказались во Флоренции. Чума на вас! Слизняки! Бубонная!!

 

ФЛОРЕНЦИЯ — НЕ ТОЛЬКО МУЗЕИ

Флоренция — паршивый туристический городишко. Здесь топчутся одни жирные немцы в тирольских шляпах, японцы со своими ёба-ными видеокамерами и американские попки. Этот город опупел от интернациональной перхоти. Тут у нас окончательно кончились деньги. Надо было как-то выходить из положения. Спиздить картину в Уффици

трудно.

Спиздить деньги у богатого туриста — тоже. Однако второе всё-таки возможно, а первое мы даже и пробовать не стали.

Мы решили действовать нахально и решительно. Побродили по городу, нашли тихую улочку с богатыми отелями. Принялись поджидать гипотетическую жертву. Нервничали немножко.

Через минут двадцать в дальнем конце улочки появилась пара старых пердунов. То, что нам нужно! Ёбс!

Барбара в два счёта разделась. Трусов на ней и так не было. Люди без одежды бывают трёх видов: совсем раздетые, обнажённые и совершенно голые. Барбара была и то, и другое, и третье: исключительный случай!

Улочка была по-прежнему пуста, старые пердуны по-прежнему приближались. Надо было действовать! Ну же, давай! Скорей! Барбара, сучка бесстыжая, в чём мать родила улеглась на флорентийскую брусчатку перед входом в четырёхзвёздочный отель «Ananas». Это выглядело так, как будто Афродиту свалил с ног чудовищный припадок эпилепсии.

Парочка маразматиков приближалась. Точно, это были американцы! Она — блондинистая старуха с золотом на дряблой шее и морщинистых руках, он — лысый пузатик в клетчатом