Александр Бренер

 

Проделка в Эрмитаже

(песни и пляски)

Все стихи публикуются по изданию: Бренер А. Проделка в Эрмитаже. Москва, Гилея, 2011. 96 стр.

«Спать, спать, спать, спать…»
«Как-то было у меня горе…»
«На улице лежал бродяга…»
Туча
«Какая маленькая малость…»
«Существуют разные возможности…»
«Я — предатель сотни наций…»
«Ох, сколько я сменил квартирок…»
Madame
В галерее
Скоморох
Происшествие на вернисаже художника Тишкова в Париже
Гнездо
Аскет
Из английской поэзии
Венера
На кладбище
Artista merda
«Нет ничего прекраснее…»
«Когда я думаю беспечно…»
«Вот художник Кабаков…»
Стихи о русских поэтах
«За тысячу прошедших лет…»
«Нетерпение Катулла…»
Ключик
Танцы засранца
Чучело лисёнка в Notting Hill
«Я в стихах мечтаю сбиться…»
«Место действия: Париж…»
Сон про салон
The Heart of Darkness
Проделка, совершённая мной в Эрмитаже в 1994 году
Часы и кошка
«Однажды Владимир Сорокин…»
На выставке Майка Келли
«Да вы просто спятили, люди…»
«Не было во мне…»
«У генерал есть солдат…»
«Стоит на улице поэт…»
«У царицы Маммалии…»
Пляж в Гранвилле
«Я полагаю, что уже пора…»
«Это совсем не так, это куда веселее…»
«Мне жить охота бессловесно…»
«Как по ниточке пройти…»
На выставке старых эротических японских эстампов в Милане
«Жизнь смешна и беспризорна…»

 

[На пятой странице книжечка содержит стихотворное посвящение Александра Бренера — издателю Сергею Кудрявцеву:]

Дорогой мой и милый Серёжа,
Мне нравится твоя рожа,
Потому что она вечнодетская.
Мы страшно с тобою ругались,
А сейчас наконец побратались,
И тому есть причина простецкая:
Необходимость объединения мальчуганов
Против сволочи и интриганов.
И задача сия — молодецкая.

 

* * *
«Спать, спать, спать, спать», —
Говорит тихонько мать
Маленькому мальчику,
Гладя его пальчики.

«Спать, спать, спать, спать», —
Шепчет юноше опять
Девушка-красавица,
Нежа его палицу.

«Спать, спать, спать, спать», —
Уложив его в кровать,
Старику старушенька
Шамкнула на ушенько.

«Спать, спать, спать, спать», —
Чавкнула землица-мать,
Но мертвец не услыхал,
Ибо в гробике лежал.

Тут-то начал он кричал,
Начал ножками стучать,
Кулаком по стенке — хвать:
«Вставать! Вставать!»

 

* * *
Как-то было у меня горе.
Оседлал я его, как коня,
И мы мчались вдвоём на просторе
Два года и ещё два дня.

А потом я с него спрыгнул
И вошёл в чей-то милый дом,
Пожил там, позже был выгнан
И неважно, что было потом.

А горе? Куда делось горе?
Вот это реальный вопрос.
То ли с горки прыгнуло в море?
То ли впрягли его в чей-то воз?

 

* * *
На улице лежал бродяга.
«К нему, — подумал я, — прилягу
И эту песенку мою
Ему на ухо пропою.

Ведь так бедняга одинок».
Но только я к нему прилёг,
Бродяга сразу заорал:
«Катись отсюдова, нахал!»

Потом, увидев мой испуг,
Он помягчел и молвил: «Друг,
Заместо песенки своей
Ты лучше дай мне сто рублей».

В карманах рылся я, как зверь,
Но денег нет — есть лишь Бодлер.
Тут я кричу без проволочек:
«Я подарю тебе цветочек!»

 

Туча

Я взглянул: на небе туча,
А под тучею дома.
Я подумал: было б лучше
Спать на туче задарма,
Дом ведь — платная тюрьма.

Я подумал: а ещё бы
Лучше платье не носить,
А скроить из тучи робу
И по небу в ней бродить…
Тучу есть, из тучи пить.

Я смекнул: ведь туча может
Формы быстро изменять,
Облик девушки пригожей
Ей нетрудно воспринять…
Стану девушку ласкать!

Я решил: летучесть тучи
Мне сулит святую блажь:
Дева туч на каждый случай
Будет новая, не та ж!
Тут я впал в безумный раж.

Я взмолился: «Туча, туча,
Будь мне домом и женой!
Ты прекрасна и могуча…»
Дождь вдруг хлынул проливной…
Вы смеётесь надо мной?

 

* * *
Какая маленькая малость —
Мне жить совсем чуть-чуть осталось.
Я соберу остаток сил
И поступлю, как крокодил.

Не буду вовсе лить я слёзы,
Забуду все свои угрозы.
И солнце я не проглочу
И девочку не захочу.

Но тихо лягу на панели,
Чтоб все прохожие глазели,
Разину пасть, как трубадур,
И захриплю: «Bonjour! Bonjour!»

 

* * *
Существуют разные возможности:
Позабыть совсем об осторожности,
Запастись полдюжиной камней
И разбить один из фонарей.

Существуют разные возможности:
Наплевать на всяческие сложности,
Отказаться ото всех идей
И стать самым гадким из детей.

Существуют разные возможности:
Умереть при первой же возможности,
Но поджечь какой-нибудь музей,
Чтобы сердцу стало веселей.

Существуют разные возможности:
Начихать на противоположности,
Перепутать дактиль и хорей
И орать, как грешник на чертей.

Существуют разные возможности:
Бросить все долги, должки и должности,
Стибрить пару вкусненьких вещей
И кормить лисиц и голубей.

 

* * *
Я — предатель сотни наций,
Я плевал на гром оваций,
Я хотел лишь одного —
Крикнуть миру и-го-го.

И-го-го ведь «и-го-го»
Лишь для дурня одного.
Для меня же и-го-го
Больше всяких ого-го.

Вот и встал я как на пире
В старом добром божьем мире
И, чтоб стало всем легко,
Крикнул миру: И-го-го!

Только мир не шевелится,
Словно мир этот — больница,
И лекарство и-го-го
Уж не лечит никого.

 

* * *
Ох, сколько я сменил квартирок —
И все-то были не мои.
Ох, сколько я стерпел придирок —
Да ни одной, друзья мои!

Я воровал и сам украден
Бывал цыганками небес,
И я имел не меньше ссадин,
Чем душ имел я и телес.

Но говорить не научился
Я на родимом языке
И под любимую мочился,
Когда с ней спал на тюфяке.

Ещё я матери полтинник
На день рожденья пожалел,
Зато, весёлый матершинник,
Я песню грустную ей спел.

И потому сегодня утром
Сломал я солнце пополам,
Но только моль одна и пудра
Посыпались к моим ногам.

 

Madame

В центре Парижа,
К Сене поближе,
В тени Notre-Dame
Я увидел Madame.

Возраст — неясен,
Прищур — опасен,
В накидку шуба
И скалит зубы.

Под шубой прелой —
Голое тело.
И ступни тоже
В своей лишь коже.

Зимой и летом
На месте этом
Стоит, как древо —
Ни вправо, ни влево.

Вокруг — туристы,
Бомжи, букинисты,
Жандармы тоже
И прочие рожи.

Собаки, урки,
В тужурках турки,
Бабёнки в гриме —
Все мимо, мимо.

Она же — в мехе,
Пупок в прорехе —
Стоит всё там же
Не емши, не спамши.

Как это странно…
Но раз утром ранним
Один японец
Ей кинул червонец.

Денёк был светел.
Я сам свидетель:
Деньги упали,
Но их не взяли.

Вздрогнула шуба
И этак негрубо,
Но — хоть охай, хоть ахай —
«Да пошёл ты на хуй!» —

Донеслось до химер.
Я и сам, старый хер,
Это слыхал
И вам передал.

 

В галерее

Раз вошёл я в галерею
И давай орать скорее:
«Хватит ждать вам тут Годо!
Подавайте мне бордо!»

Всполошилась галерея.
Гнать меня хотели в шею.
Но застрял я в их дверях,
Как Синдбад в семи морях.

Так в преддверьи галереи
И сижу я, свирепея,
А вокруг холсты висят
Словно декабристы — в ряд.

Неужели в галерее
Я в итоге околею?
Или мне поможет Бог,
Как Артюру он помог?

 

Скоморох

Я ношу громадные ботинки —
Специально, чтобы было плохо.
Я хожу по меховой тропинке
Шаркающим шагом скомороха.

У меня дурацкие замашки:
Я говно люблю, как кот — сметану,
Потому что милые какашки
Отрицают лживую осанну.

Какать я дерзаю при народе,
Чтоб народ и сам стал посмелее,
Это для меня в каком-то роде
То же, что огнём рыгать для Змея.

Бубен я ношу в своей котомке
И пляшу на ярмарках вприсядку,
Но купцы от песен моих громких
Убегают к чёрту без оглядки.

Розами я бью вельмож по роже.
Роза — это нежное растенье,
Но когда шипами вам по роже —
Станете совсем иного мненья.

Я порой бываю очень смелым,
А порой — плакучая мимоза.
И любой придурок между делом
Может в сердце мне вогнать занозу.

Я глубокие читаю книжки,
Но люблю в них только анекдоты
И бегу на улицу вприпрыжку
Их использовать как антидоты.

Я хочу быть вишенкою в тесте,
Я хочу быть косточкою в горле,
Я боюсь расстрелян быть на месте,
Я хочу, чтоб в пыль меня растёрли.

Голова седа, а чувством зелен
И стишки пишу, как ловят блошек.
Только я не очень-то уверен,
Что они кусают вас, как кошек.

 

Происшествие на вернисаже художника Тишкова в Париже

Я такой же, как природа
В век озоновых прорех —
Я урод, но у урода
Тоже должен быть успех.

Я к художнику Тишкову
Вдруг вхожу на вернисаж
И вакхически-сурово
Начинаю эпатаж.

Все художники продажны,
И Тишков таков, как все —
С коллекционером важным
Он стоит во всей красе.

Я кричу: «Привет, миляга!
Ты в Париже? Тыща лет!»
Побледнел он, как бумага,
Пожелтел он, как паркет.

Но, желая скрыть смятенье,
Принимает бодрый вид:
«Ба! Какое совпаденье!
Слышь, в Москве ты не забыт.

Лишь недавно вспоминали
За общественным столом,
Лишь недавно обсуждали,
Заедая пирогом.

Ты — легенда! Ты — треножник!
Ты — весталка! Ты — пиит!
Ты у Вечности заложник!
Ты почти что Вечный жид!»

Коллекционеру тоже
Про меня забормотал:
«Он — легенда! Он тревожил…
Он будил… Он возбуждал…»

Тут меня как и подмыло.
Тут я весело кричу:
«То, что было — мылом смыло!
Я сейчас блудить хочу!»

И немедленно с Варварой
Начинаю танцевать.
Полюбуйтесь нашей парой:
Сутенёр и девка-блядь!

Приложившись к самовару
Днём на площади Конкорд,
Пляшет бешено Варвара
Среди выставочных морд.

Вот она уж поясницей
Стала нагло сотрясать,
Вот она уж ягодицей
Голой начала играть…

Тут Тишков, попятясь раком,
В толще публики исчез.
Коллекционер, однако,
Всё ещё был где-то здесь.

Молвит он: «А где ж легенда,
Что Тишков мне обещал?
Бунин, кажется, в Сорренто
С Верой тоже так плясал».

От такого эрудита
Дух взбрыкнул во мне, как конь,
И, решив сыграть открыто,
Обосрался я в ладонь.

Обосрался, обосрался,
Обосрался как всегда!
Как младенец опростался,
Как падучая звезда.

И, протягивая руку,
Где добра полным полно,
Я, как Ванька политруку,
Крикнул: «Вот моё говно!»

Эрудит тут отшатнулся,
Эрудит губу поджал,
Вмиг на ножках развернулся
И в потёмки убежал.

А толпа чуть загудела,
Стала блеять, стала выть
И — привычное нам дело —
Захотела нас побить.

Ну и что? Сладка поэту
Кровь из лопнувшей губы,
Потому что смысла нету
Жить без буйства и гульбы.

 

Гнездо

Недавно в городе Бордо
Я видел ласточки гнездо.
Оно лепилось под балконом
Богатого особняка
Каким-то чудом беспардонным
Как домик негра-бедняка.
Стоял февраль. Ветра сырые
Меня хлестали по щекам,
И ласточек крыла косые
Синь неба стригли где-то там —
Над Чадом или Титикакой…
А здесь — здесь мёрзли все собаки.
Мой спутник — умненький французик —
Сказал, что брошено гнездо
И — прагматичный карапузик —
Мне предложил глотнуть бордо.
Я подчинился и в бистро
Вошёл, чтобы согреть нутро.
Там обыватели сидели,
Творя обычный свой театр,
И на экран в углу глядели:
Футбол — могучий психиатр.
Но я клянусь вам девой Жанной,
Я носом Гоголя клянусь,
Клянусь самой небесной манной
(Я клятв любых не побоюсь):
Гнездо отнюдь не пустовало!
Клянусь, я видел это сам:
Там ласточка зазимовала —
В Бордо, где место только псам!

 

Аскет

Город Рим стоит на семи холмах.
В катакомбах под ними сидит монах.
Он говном от макушки до пят пропах.

Его имя Джорджио, он — аскет,
Он пердит и срёт уже сорок лет.
«Еретик!» — говорит о нём целый свет.

Римский папа аскета не признаёт,
Говорит, что Джорджио — идиот,
Но монах-то считает наоборот.

Кардиналы врут, что он копрофил,
Ему вход в музеи префект запретил,
Пресса брешет, что воздух он отравил

В Риме. Но Джорджио на это насрать!
Он монах, но философ, аскет, но блядь.
Это сложно, но всё же можно понять.

Он учит, что сущее есть говно,
Но что пуще всего в головах оно
И что следует выбить из бочки дно,

То есть просто срочно открыть окно,
Чтобы было не только внутри полно,
Но чтоб было узреть народу дано!

Что узреть? Что есть говно и говно!
И что застопорилось веретено…
В общем, это темно и смешно.

Власть препятствует монаху во всём.
Сперва посадили в психический дом,
Но он проповедовал психам говном.

Тогда его бросили мыться в Тибр,
Но он там вопил как распятый тигр
И вновь обосрался средь пыточных игр.

Тут они стали над ним хохотать,
Сказали, что может он вечно так срать —
Вниманье не будет никто обращать.

И Джорджио в катакомбы утёк.
Никто его больше видеть не мог.
Исчез, будто Бог или единорог.

Но время от времени на холмах
Вечного Города — где-то в кустах,
А то даже на мраморных головах

Статуй мыслителей и королей
Громоздятся плоды безумных идей
Аскета. Неужели жив Бармалей?

Засранец Джорджио, кто же ты, друг?
Мессия? Мудрец? Или, может быть, crook?
Из катакомб доносится: пук! пук! пук!

 

Из английской поэзии

Мама и папа, конечно, любя,
Могут угробить, малютка, тебя:
Страх свой и желчь в твоё тельце вольют,
Словно мочу в туалетный сосуд.

В прошлом их тоже согнули в дугу,
Только про это они ни гугу.
Хвостиком машут, на лапки привстав,
Ну а чуть что, друг на друга: гав-гав!

Всех доконали в положенный срок.
Так извлеки, моя детка, урок:
Смойся подальше от этих людей.
И, ради Бога, не делай детей.

 

Венера

Только закрою глаза —
Сразу являются груди.
Носит такое коза
Там, где козёл — свои муди.

Жопа как гири тяжка,
Торс как тростиночка тонок,
Так же безлика башка,
Как у волчицы спросонок.

Пуп бесконечно глубок,
Ступни когтисты и узки,
Бьётся, как сердце, лобок
Этой моей трясогузки.

Тычет в меня языком
И подставляет мне жопу.
Кажется, хочет верхом,
Кажется, жаждет галопом…

Волнами ходит хребет,
Бёдра ветвисты, как корни…
А вот людей вокруг нет!
Нет ни хозяев, ни дворни!

Только цветы да трава,
Только зелёные кочки,
Только в кустах голова
Фавна без брюк и сорочки…

Где я? На Лысой горе?
Или в индийской легенде?
Или с Алисой в норе?
Или с Лилит мальчик Мендель?

Сам я себе приказал?
Или мне голос был свыше?
Только закрою глаза —
И с облегчением вижу.

 

На кладбище

Забудьте Вольтера и Жан-Поля Сартра
Забудьте известных людей.
На кладбище старом в овраге Монмартра
Старуха скликает зверей.

Зверей? Просто кошек, но уличных кошек.
Старуха простая? Ага.
Вся в чёрном, платок только в белый горошек,
И сгорблена словно Яга.

Где косточки грустного Генриха Гейне,
Где лёгкий Нижинский лежит,
Где кокон Фурье ждёт Земли пробужденье —
Там бабка Яга ворожит.

Достанет из старой матерчатой сумки
Пакеты с весёлой едой,
А кошки, хвосты свои вытянув в струнку,
Уж мчатся из склепов толпой.

Обсядут бабусю на чёрных надгробьях
И лапами месят гранит,
И каменный ангел на них исподлобья
С нежнейшей улыбкой глядит.

Где спят адвокаты, прелаты, магнаты
И польский беглец Казимир,
Там ведьма и кошки, дики и мохнаты,
Справляют свой варварский пир.

Вот пир завязался, вот пир уж в разгаре,
Вот пиру приходит конец.
И в небо Монмартра летят шаривари,
Чтоб вздрогнул прохожий делец.

О, страшные вопли, о странные игры,
О, эти прыжки и шажки!
Могилы тревожат пантеры и тигры,
А жесты колдуньи легки…

Забудьте Флобера и Жан-Поля Сартра,
Забудьте великих людей.
Сходите на кладбище возле Монмартра,
Где бабушка кормит детей.

 

Artista merda

Мы стояли перед галереей Ивон Ламбер,
Где вершатся судьбы великих карьер.
Там шёл вернисаж Джулио Паолини,
Чьи шедевры популярны, как бриоши, ныне.
Мы же были без всяких денежных средств,
Но в зените наших духовных детств.
Поэтому мы решили напасть
На Ламбера и Паолини и покуражиться всласть.
Вот проходит каких-нибудь пол-часа
И из галереи выходят два этих пса.
Они направляются в ресторан,
А мы за ними — таков наш план.
Вот они вступают в роскошное здание —
А мы за ними с нашим заданием.
Тут нас встречает метрдотель
И спрашивает: «Какова, господа, ваша цель?»
Мы отвечаем: «Мэтр Паолини
Желает нас видеть на своей половине».
Метрдотель указует на второй этаж,
Где уже пирует маэстро наш.
Мы входим — нам подают шампанское —
Не хуже, чем пивала княгиня Званская.
Мы пьём за бокалом потный бокал,
И вдруг — что такое? Знакомый оскал —
Кенделл Гирс! Ого, он ещё потолстел —
Южноафриканский художник, белый, как мел,
Глупый, как Геринг, гнилой, как Содом:
«Не хотите ли сесть за моим столом?»
Мы садимся. Нам приносят салат,
Мы едим его как волчата зайчат.
А Кенделл спрашивает наше мнение
О батайевской теории жертвоприношения.
Он ловит каждое наше слово,
Будто в воздухе летает золотая подкова.
Тут нам приносят в соусе зверя
И мы обсуждаем Клоссовского Пьера.
Но вдруг от стола с галеристом Ламбером
Отделяется юноша в галстуке сером.
Он подобен фашисту из фильма Висконти:
Так прекрасен, что лучше его не троньте!
Он снисходит к нам и говорит:
«Наш банкет оскорбляет самый ваш вид!
Вы не приглашены сюда,
Смехотворные псевдогоспода.
Немедленно убирайтесь вон,
А то понесёте тяжелый урон».
А на Кенделла Гирса он лишь посмотрел —
И тот моментально от нас отсел!
Только что было: «Батай да Батай!»
А тут ни с того, ни с сего: bye-bye!
Этакая вот дешёвка и трус —
Южноафриканский художник: шваль, а не туз.
Мы, однако, нацистику говорим:
«Мы наш шоколадный десерт хотим».
Он вспылил: «Тут вашего ничегошеньки нет!»
И схватил свой mobile, как чекист — пистолет.
«Полиция быстро приедет!» — кричит
И принимает торжественный вид.
Полиция? Нам она ни к чему.
Поэтому мы улыбнулись ему
И очень неспешно, как Пруст с Валери,
Направились к близлежащей двери.
На улице, впрочем, мы принялись ждать
Месье Паолини, чтоб фарс доиграть.
Вот он появляется, сыт как хомяк,
Мы делаем в его сторону шаг —
И орём на его родном языке:
«Artista merda!»
Он замер, как в столбняке.
«Artista merda!!!»
Тут он спохватился — и нам в ответ:
«Нахалы! Вы кушали мой обед!»

 

* * *
Нет ничего прекраснее
Волосков твоих в жопе рыжих
И нет ничего опаснее,
Чем сожженье Бобура в Париже.

Или: нет ничего прекраснее,
Чем сожженье Бобура в Париже
И нет ничего опаснее
Волосков твоих в жопе рыжих.

Меж двумя этими целями
В небе ниточка тянется зыбкая,
И с ногами оцепенелыми
Я стою на ней с дикой улыбкою.

 

* * *
Когда я думаю беспечно
О том, поэт я или нет,
То сознаю чистосердечно,
Что никакой я не поэт.

Поэты ходят косяками
И рассуждают об икре,
А я с побитыми боками
Ищу беспамятства в игре.

Бои поэтов — в поле мнений,
А также премий и похвал,
А я считаю, что от прений
Лекарство лучшее — скандал.

Поэты там, где есть издатель
И по возможности аванс,
А я всех этих дел предатель
И презираю даже шанс.

Поэты знают, что поэты
Стихи читают в полный зал,
А я стыжусь, что в морду эту
Или вон в ту не наплевал.

Поэты — куры на яичках —
Высиживают свой успех,
А я — летающая птичка
И какаю на них на всех.

Поэты верят безусловно
В Истории присяжный суд,
А я — что судьи поголовно
Хамят, холопствуют и врут.

Поэты мнят, что вдохновенье
Им открывает третий глаз,
А я свои стихотворенья
Считаю трусостью подчас.

А почему? Да потому что
Я вижу с ясностью простой,
Что драться, драться, драться нужно,
А не болтать с самим собой.

 

* * *
Вот художник Кабаков.
У него есть пять подков.
Две подковки — на сапожках,
Две подковки — на ладошках.
Ну, а пятая подковка?
Под язык, чтоб цокать ловко!

Я же — вовсе без подков.
Цокать с вами не готов.
От седла следа не видно,
Какать мне при вас не стыдно.
И хотел бы вас лягнуть я.
Ну, хватайте ваши кнутья!

 

Стихи о русских поэтах

Были раньше имябожцы,
Имяславцы-мужички,
А сейчас лишь словоложцы
И словесные жучки.

Знали, знали футуристы,
Что — словарь пиратский клад,
А поэт — граф Монте-Кристо
В трансе варварских растрат.

Блок тогда был Командором.
Он же был и Дон Жуан.
Между Славой и Позором
Он качался, как Тарзан.

Так и нужно быть поэту:
Не увёртливый Улисс,
Но глядящий в реку Лету
Обезглавленный Нарцисс.

Но открыл бродяга Осип,
Что божественный Вийон
Завещал поэтам россыпь
Снега сгинувших времён.

Дабы этим самым снегом
В солнце чёрное бросать,
А умаявшись набегом,
Ось Земли осой сосать.

Слово вставил тут Есенин,
Что поэт есть хулиган,
Если он, конечно, гений.
Всё же прочее — обман.

Тут над мудрым Велимиром
В звёзднодышащей ночи
Пронеслись, как встарь над миром
Весть благая, — смехачи.

Чтобы будетлянским смехом
Растопить мозги во льду,
Чтобы стать жлобам помехой
В неугаданном году.

Под руинами империй
Козлик Вагинов скакал,
Средь камней и капителей
Аполлон ему играл.

А Введенский в звёздной массе
Разглядел такую тьму,
От которой плакал Тассо
В день, когда попал в тюрьму.

А Терентьева рекорды
Изменили мира лик —
Он стал просто детской мордой,
Проглотив отцов язык.

Лишь Одарченко в больнице
Прошептал, входя в наркоз:
«Меньше надо материться…
Больше быть шипами роз…»

И стоял Варлам Шаламов —
Весь обугленный Икар —
Вдалеке от балаганов
И ни шагу на базар.

Но прорёк старик Гаврила:
«Да пожрёт времён река
Лиры, перья и чернила
И всех нас — наверняка!»

Да, бывали имябожцы,
Имяславцы-мужички…
А сейчас лишь словоложцы
И словесные жучки.

 

* * *
За тысячу прошедших лет
Кретином сделался поэт,
Ну а с кретина спросу нет.
Поэтому вам наплевать,
Когда я промычу опять:
«Пошлите к чёрту сей балет».

Дундук дудит в свою дудель,
Адольф рисует акварель,
От жизни ёжится Жизель:
Ведь жизнь не жизнь, она — живот
И тот жирует, кто всех жрёт,
А Лир бомжует без земель.

А если в этот хоровод
С Луны вдруг гений упадёт —
Нижинский или Идиот —
То сразу гам и тарарам,
Хребет мгновенно пополам —
И вот он бром в психушке пьёт.

 

* * *
Нетерпение Катулла:
Чтоб скорее ветром сдуло,
Чтоб все члены оторвало,
Чтоб всего тебя не стало,
Чтоб ребячливые боги
Разодрали на пороге
То ли ада, то ли рая,
Просто так тобой играя,
Как играет кошка мухой,
Как играет тело духом
Или как поэты слово
Разрывают, чтоб основа
Языка узрелась чётко:
Деревянная колодка.

 

Ключик

Неважно, где ты уродился,
Неважно, кем ты в жизни стал,
А важно, чтобы ты гордился,
Что ключ волшебный отыскал.

Ты этим ключиком случайным
Откроешь дверь в глухой подвал
И там найдёшь необычайный
Сундук, в котором есть бокал.

Бокал возьмёшь скорей за ножку
И в паутиновом углу,
Где бегают сороконожки
Бутыль увидишь на полу.

Ты из бутылки этой пыльной
Нальёшь в бокал густейший сок
И выпьешь. И получишь сильный
Толчок в потеющий висок.

И сразу голос сладострастный
(А чья-то нежная рука
Возьмёт тебя за плечи властно)
Промолвит: «Жизнь людей легка».

Ты голосу поверишь сразу
И будешь жить, как он сказал,
И всё вокруг предстанет глазу
Как сумасшедший карнавал.

Ты в пляс пойдёшь, не уставая,
Ты будешь к маскам приставать,
Смеяться будешь, их срывая,
И плача, снова надевать.

Жизнь станет страшно интенсивна —
Сжигать, как пламя, жечь, как льды;
Или как фильм, что неотрывно
Ты смотришь, как сквозь слой воды.

Ты будешь в эту жизнь впиваться,
Как шмель мохнатенький в цветок.
И снова, снова отрываться,
Чтоб выплюнуть её глоток.

И посреди всей этой пляски
Тебя прикончит не инфаркт,
А карлик злой из древней сказки,
В чьём арсенале сотни чар.

И ляжешь ты под старым дубом
В глубоком лермонтовском сне,
Чтоб было песни слушать любо
И стуки сердца в глубине.

Неважно, где ты уродился,
Неважно, кем ты в жизни стал,
Но важно, чтобы ты гордился,
Что этот ключик отыскал.

 

Танцы засранца

Хорошо мне быть засранцем —
Никаких тебе забот.
Но бывает: среди танцев
Мой вдруг вспучится живот.

Я замру: ох, больно, больно!
Мир кружится, как волчок.
Я ору: мой бог, довольно!
Но проклятый бог — молчок.

Словно кто-то в перебранке
Тычет пальцем мне под пуп,
Палачи со всей Лубянки
Волокут живой мой труп.

А кишка моя слепая
Прозревает от толчков
И, весь ужас постигая,
Разрывается без слов.

А слова — «корова», «мама»,
«Мудрость», «бунт», «экстаз», «любовь» —
Как расстрелянные, в яму —
Бух! — и вытекла вся кровь.

Тьма! Каюк! Капут! Расплата!
А за что? Да всё равно.
Но вот тут-то и тогда-то
Мне обкакаться дано.

Кто-то скажет: это — шизо.
Кто-то: нет, иконоклазм.
Спазм меня пронзает снизу,
Сублимируясь в оргазм.

Не слепая, но прямая
Чуть не выпала кишка.
Но теперь я твёрдо знаю:
Не совсем она тонка.

В результате — экскременты.
Их хочу я срифмовать
С жизненным экспериментом
И опять пойти плясать.

 

Чучело лисёнка в Notting Hill

Жил лисёнок в Лондоне,
Моложавый лис.
Королевский подданный?
Поди-ка разберись.

Утром он залез под мост
И закрыл глаза,
Но заметил, что от звёзд
Спрятаться нельзя.

Звёздочки на тучах,
Звёздочки в траве,
Звёздочки на сучьях,
Звёзды в голове.

Днём он от прохожих
Спрятался за box
И читал на рожах:
«Smells like fucking fox».

Он в Гайд-парке вечером
Утку с хрустом съел.
Возмущались сеттеры:
Как он это смел?

В ту же ночь, как loser, он
Прямо в Notting Hill
Бак с пахучим мусором
С шумом перерыл.

Быстро и нахрапчато
Прибыл Скотланд-Ярд,
Но лисёнок лапчатый
Был изрядно smart.

Он в витрину кинулся,
Распушил бока,
Чучелом прикинулся,
Задал храпака.

Но проснуться на утро
Не хватило сил.
Так он и остался тут,
Так он и застыл.

Звёздочки сирени,
Звёзды в небесах,
В глубине Вселенной
И в его глазах.

 

* * *
Я в стихах мечтаю сбиться
На язык присущий птицам.

Фью-фью-фью и чик-чирик —
Вот заоблачный язык.

Га-га-га и кар-кар-кар —
Вот божественный словарь.

Только стыдно щебетать,
Не умеючи летать.

 

* * *
Место действия: Париж.
У меня в кармане шиш.
Захожу в ночной кабак,
Пью у стойки арманьяк.

Говорю: «Мерси, месьё».
Он мне чек под нос — и всё!
Говорю: «Пардон, гарсон!»
У него стал грубый тон.

Повернулся я к дверям,
Он в плечо меня — бам-бам!
Рассмеялся я в дверях,
Он меня по уху: бах!

Я стою на рю Бальзак,
Потирая свой синяк,
И смакую редкий факт —
Непосредственный контакт.

 

Сон про салон

Я видел, как Андре Бретон
Вошёл в салон без панталон
И тут же в обморок упал,
Чем учинил двойной скандал.

И сразу же Робер Деснос
Всех дам стал целовать взасос,
А всем мужчинам лить шартрез
В штанов интимнейший разрез.

А добрый Феликс Фенеон
Приставил к жопе телефон
И стал звонить в Консьержери,
Чтоб пукнуть в трубку раза три.

А старый Франсуа Рабле
Разделся прямо на столе,
И в соус окунув свой срам,
Стал предлагать его гостям.

Соскучившись, Артюр Краван
В сортире зарядил наган,
Вернулся в зал, нажал курок —
И полетел говна кусок.

А бесноватый Шарль Бодлер
С окна сорвал кусок портьер,
Чтоб тёмную устроить тем,
Кто очумел уже совсем.

И хохоча, Артюр Рембо
Перевернул на них трюмо,
И звонкий водопад зеркал
На всех собравшихся упал.

Но бледный граф Лотреамон
Вдруг закричал: «Всё это сон!»
И я очнулся весь в поту
И с кислым привкусом во рту.

 

The Heart of Darkness

Что такое сердце тьмы?
Это люди, это мы
В пене ежедневности,
В злобе злободневности.

Что такое сердце тьмы?
Это бесы, это мы
С рожками короткими,
С чадными сковородками.

Что такое сердце тьмы?
Это трупы, это мы
С мненьями текучими,
С страхами вонючими.

Что такое сердце тьмы?
Это пешки, это мы
С головами смирными
Под ферзями жирными.

Что такое сердце тьмы?
Это нелюдь, это мы
С жестами послушными,
С ужасами скучными.

Как сбежать из сердца тьмы?
Снова сделаться детьми!
Дикими и страстными,
С жестами опасными!

 

Проделка, совершённая мной в Эрмитаже в 1994 году

1
Знаменитый Эрмитаж!
Жил здесь самодержец наш
И его семейка,
Но судьба — злодейка.
Самодержец был убит —
Эрмитаж для всех открыт.
Заплати рублишко
И смотри, парнишка:
Самый главный наш музей —
Всей культуры мавзолей.

2
Вот вхожу я в Эрмитаж,
На второй бегу этаж.
Сколько тут народу
В мокрую погоду…
Попадаю в тронный зал —
Здесь Пётр Первый восседал.
Он сейчас в могиле
И усы уж сгнили.
Ну а трон? Стоит! Стоит!
Красным бархатом покрыт!

3
За вельветовым шнурком,
Под узорчатым ковром
Трон всегда на месте:
Не хотите сесть ли?
Что ж, я — лёгкий, я не слон,
Я залез на этот трон,
Словно сумасшедший,
Свой покой нашедший.
Сел и сразу — ззз-звонок,
Словно в школе на урок.

4
Прибегает лейтенант,
А за ним спешит сержант.
Навалились вместе.
«Ты, — кричат, — в аресте!»
Заковали в кандалы
И в участок увели:
Мол, долой злодеев
Изо всех музеев.
Не скучай же, Эрмитаж,
И не злись на саботаж.

 

Часы и кошка

Снуют колёсики в часах.
Встают волосики в усах.
Часы немножечко тук-тик,
Усы у кошечки вдруг прыг!
Две стрелки — рожки без души.
Проделки кошки хороши.
О тварь, о полосатый брат,
Ударь проклятый циферблат.

 

* * *
Однажды Владимир Сорокин
За столиком в кресле глубоком
Публично читал свою прозу.
Я слушал сначала покорно,
Но стало мне так тошнотворно,
Как будто я съел овердозу.

Поэтому я после чтенья
К нему подошёл без почтенья
И плюнул в него словно лама.
Он был поражён неприятно
И ткнул кулаком мне обратно
Без всякого шума и гама.

Решай, непредвзятый читатель,
Умерших искусств созерцатель,
Чему ты отдашь предпочтенье:
Плевку без излишней оглядки,
Тычку в полноправном порядке, —
И следуй свободным решеньям.

 

На выставке Майка Келли

Из памяти всплыли картины:
Да-да, это было в Берлине…
Да-да, в галерее Яблонка…
Большой вернисаж Майка Келли.
Он очень умён в самом деле
И делает всё очень тонко.

Итак, это было открытье.
Вбегаю туда во всю прыть я
И вижу: поганые хари.
Кураторы и критикессы,
Дантисты, тузы, стюардессы
И я среди них — вроде твари.

А Майк? Где же Майк? В серединке!
Как чёрт на лубочной картинке —
Причудлив, блестящ и тщедушен…
Из рода детройтских рабочих,
Он в прошлом был панк, между прочим,
И дискурсами не задушен.

Но как всё вокруг безобразно!
К нему подхожу я развязно
И речь завожу по-английски:
«Why don’t you, my dearest brother,
Suck my fucking cock now, rather?..»
И в очи гляжу ему близко.

Майк был потрясён и разгневан.
Воззрясь на меня, словно демон,
Он принял бойцовскую стойку,
С презреньем повёл головою,
Обдал меня спеси волною:
Мол, дайте мою мухобойку!

Но я не похож был на муху
И дал ему лёгкую плюху,
Точнее, пихнул его в грудки.
Как мячик, отпрыгнул он к стенке
И чуть не упал на коленки.
(Такие вот детские шутки.)

Но тут неизвестно откуда —
Как самое дивное чудо —
Огромнейший телохранитель
Схватил меня грубо за горло,
Так, что мне в печёнке припёрло:
О ангел, мой ангел-хранитель!

В тисках у наёмного хама
Я тихо вскричал, но упрямо:
«Майк, это же был поединок!
Зачем тебе сучья подмога?
Ведь это игра, ради Бога!»
Но Майк отрешён стал, как инок.

Тогда беспардонный громила
Лягнул меня словно кобыла
И вылетел я из Яблонки.
А Майк возвратился к дантистам,
Моделям, тузам, культуристам
И дискурсам сложным и тонким.

 

* * *
Да вы просто спятили, люди.
Вы мне предлагаете труп.
Вы мне предлагаете студень
Из ваших улыбчивых губ.

Вы мне предлагаете кашу
Из ваших толчёных мозгов,
Вы мне предлагаете вашу
Из рефрижератора кровь.

Вы мне преподносите дыню
Со впрыснутой тайно мочой,
Вы мне предлагаете вымя
С пасхальною жёлтой свечой.

Вы мне предлагаете сисю
С гадючьим сухим молоком,
Вы мне преподносите писю
С засевшим внутри барсуком.

Вы мне предлагаете руку,
Замоченную в кислоте,
Вы мне предлагаете щуку
С железной мукой в животе…

Спасибо, спасибо, родные!
Я лучше чуть-чуть попощусь.
На лакомства ваши чудные
В здравом уме не прельщусь.

Скорей на голодный желудок
Я лапу свою пососу…
А впрочем, есть лучшие блюда —
К примеру, малина в лесу.

 

* * *
Не было во мне
Ни души, ни голоса.
Но встают на дне
Слипшиеся волосы.

И ни звёзд в ночи,
Ни травиночки в садах,
Лишь торчат ключи
В нержавеющих замках.

Уж как крикну я,
Вскину волосищами —
Звёзды ихние
Засияют тыщами.

Уж как я в ночи
Стану танцевать —
Все замки-ключи
Будут скрежетать.

 

* * *
У генерала есть солдат,
А у осла — копыта,
Есть у вороны виноград,
И ножик — у бандита.

Есть у красавицы изъян,
А у барбоса — кличка,
У скрипача есть барабан,
У сыщика — отмычка.

У нищего есть миллион,
У богача — ладошка,
У королевы — сто корон,
А у бокала — ножка.

У всех свой собственный удел,
Своя дорожка к раю.
А я к разбору не успел
И просто так гуляю.

 

* * *
Стоит на улице поэт
И в ус себе не дует.
Он — гений, а признанья нет,
Никто не публикует.
Он сочинял вчера всю ночь,
Не записав ни строчки:
Он рифмовать совсем не прочь,
Но глупо ставить точки.
Теперь стоит он на углу,
Прищурясь на витрину.
Вдруг смотрит — камень на полу,
И сразу рифма: кину.
Схватил он камешек и — чик! —
Швырнул его в витринку,
И вся витрина в тот же миг
Готовится в починку.
Бежит по улице поэт,
В уме мелькают строчки:
«Узнает скоро целый свет
Как нужно ставить точки».

 

* * *
У царицы Маммалии
Были в детстве сандалии,
Сто сапожек и шлёпанцев тьма,
Сорок тапочек сотканных,
Туфель больше, чем подданных
И галоши из кожи сома.

Но вся сущность Маммалии
Заключалась в сандалии
(Да не в двух, а лишь в левой одной).
Там на пяточке скошенной
Была дырка горошиной —
Средоточье владычицы той.

Обожали Маммалию
За тончайшую талию,
За крутой государственный труд,
За улыбки балконные
И за страсти бездонные,
Но всему есть предел и капут.

Пало царство Маммалии,
Позабыты регалии,
Имена, городища, дела,
Сам язык и так далее,
Сгнили даже сандалии —
Только дырка осталась цела.

 

Пляж в Гранвиле

1
Это был песчаный пляж —
Совершеннейшая блажь:
Хочешь ляг, а хочешь ляжь.
Ни законов, ни препон —
Свет открыт со всех сторон!

2
Тут могучий Океан
Как щенок или пацан
Был с утра немножко пьян:
То лизал подошвы ног,
То под зад давал пинок.

3
Солнце — рыжий блудодей —
Било хлеще всех дождей,
Извергаясь на людей:
В лоб, в плечо, в бедро, в лобок,
В рот, в ключицу и в пупок.

4
Здесь песок был не простой,
А червонно-золотой
И с алмазною крупой:
Хорошо на нём лежать!
И зачем его стяжать?

5
Тут лежали голышом
И ходили нагишом
В наслаждении большом
Дети, взрослые, божки,
Звери, крабы, корешки.

6
Здесь никто не знал тоски,
Здесь стояли все соски!
И играли взапуски
В городки и в волейбол
Негр, норвежец и монгол.

7
Не имел здесь ни один
Господин пенициллин
При себе. Лишь апельсин
Или фигу, или лук,
Или с рислингом бурдюк.

8
Твёрдо «нет» сказав беде,
Целовались здесь везде,
Ну а трахались в воде,
Чтоб не знать усладе дна
И чтоб гладила волна.

9
Каждый, лишь придя сюда,
Забывал про города,
Про столбы, про провода,
Про TV, про DVD,
Про PC и про CD.

10
Каждый тут же забывал,
Где он раньше прозябал,
Где он прежде увядал.
Жизнь прошедшая — мираж,
Есть и будет только пляж!

11
Так бежал за веком век,
И беспечный человек
Вдалеке от всех аптек
Стал бесстрашен, как абрек,
И древней, чем древний грек.

12
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….

13
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….
…………………………….

14
А потом пришёл сентябрь,
А потом пришёл октябрь,
А потом пришёл ноябрь,
И все греки, как один,
Стали грызть пенициллин.

 

* * *
Я полагаю, что уже пора
Нам воскресить древнейшее Ура!

Для этого, читатель дорогой,
Есть способ столь же старый, сколь простой:

Увидеть вещи так, как они есть.
Вот, например: увидеть шерсть как шерсть.

Ну, и конечно, так же поступать:
Потрогать шерсть, погладить, потрепать.

И вслед за тем весь свой восторг излить!
Или щелчком с себя шерстину сбить.

Ха-ха, хи-хи, хо-хо, хе-хе, ха-ха!
Сорвём с вельмож убитые меха!

 

* * *
Это совсем не так, это куда веселее:
Просто послал всех к чертям и стоишь, сатанея
Перед тобой вся Африка, Гибралтар и Евразия,
А прошлая жизнь — то ли дрянь, то ли фантазия
Ну, что предпримешь теперича, браток?
Что пустишь в ход — умишко, нервишки или хуёк?
Мир как-то гадко закрыт, а чтобы его открыть
Нужно нынче поболе, чем магелланова прыть.
Для начала попробуй ключ профессора Агамбена, детка,
И погляди, не откроется ли наша клетка.
А потом — тюк-тюк-тюк-тюк — в туман
С сердечком грохочущим, как барабан.

 

* * *
Мне жить охота бессловесно —
Совсем как скот.
Теперь давным-давно известно:
Так жил народ.

Я на практическую шутку
Весьма горазд.
А сказку или прибаутку
Мне Бог подаст.

Могу и молча пролежать я
Век на печи,
А вы повкалывайте, братья
И стукачи.

Весь мир доносит беспрерывно:
Бла-бла-бла-бла.
И отличает заунывно
Добро от зла.

От этого повсюду тесно
И мерзкий сброд.
О, дайте сдохнуть бессловесно,
Как кашалот.

 

* * *
Как по ниточке пройти,
Не свалившись по пути?
(Ставь отважную стопу
В пустоту, как на тропу!)

Как найти тончайший путь,
Чтобы в жуть не соскользнуть?
(Раз и навсегда усвой:
В путь — с хмельною головой!)

Как идти, когда печаль
И всего на свете жаль?
(Сколько можно повторять:
Не идти, а танцевать!)

А как быть, когда упал
И хребет свой поломал?
(Ну, ты, право, и чудак:
По хребту — на каждый шаг!)

 

На выставке старых эротических японских эстампов в Милане

В переполненных залах музея
Волосатые грёзы висят
И я чувствую как, костенея,
Порывается вверх мой снаряд.

Вот встаёт он старинный и строгий
Надо мной властелин и смехач,
Задрожали от сладости ноги.
В самом деле: хоть смейся, хоть плачь.

Подошедши к одной лучезарной картинке,
Ненасытно гляжу, ощущая восторг,
И чужою рукой распускаю ширинку,
И мой уд вылезает — цветком на простор.

Он глядит из штанов старомодный и строгий,
Улыбаясь концом головёшки своей,
А в музее людей замечательно много,
Все столпились вокруг и вопят: «Ой! Ай! Эй!»

Но я вижу в толпе старика Хокусая,
Он мне машет рукой и мигает, как плут,
Рядом с ним Хирошигэ стоит, созерцая,
И ещё Утамаро, а в музее орут.

 

* * *
Жизнь смешна и беспризорна:
Хочешь — выстрели в висок,
Хочешь — прозябай покорно,
Хочешь — будь как древний Бог.

Но — быстрей всё это делай,
Чашу залпом пей до дна,
Чтоб на вкус не стала прелой
Сладость буйного вина.

А промедлишь — так узнаешь
Жизнь с простреленным виском,
Радость в том, что прозябаешь,
И как Бог стал башмаком.

%d такие блоггеры, как: