Поход рифм Бертрана де Борна

Все стихи публикуются по изданию: Бертран де Борн. Поход рифм. Берлин, без издателя, 2008. 93 [96] стр.


 

I · РЫЦАРИ-ДЕТИ
Предупреждение детей
Девочка с татуировкой
Простуда и Вилли
Английский анекдот
Вор на крыше
Скандал
Детское
С помощью резинки
Заруби себе на носу, мальчик
Школьная история
Колыбельная
Дурачки

II · РЫЦАРИ-ЗВЕРИ
День и ночь
О полипах
Киска-бронемиска
Лев Толстой
Сказ о зле
Свиньи хрю, гуси гага
На острове Хваре
Мои критерии
Сон
Красношапочный волк
30 лет спустя
Осёл
Ночь без блаженства
Песенка о планете мух
Тысяча лет

III · РЫЦАРИ-ВЗРОСЛЫЕ
Жил на свете человек
Битьё витрин с Джоном Армледером в Цюрихе 27 декабря 2006 года
Я хожу
Poetry Slam в Париже
Сказка про бродягу Колю и его ужасную долю
Ялта
Утро с цыганкой
Предсказание
Бакунин
Легенда о создании книги Дао дэ дзин
Песнь о тумане
Есть, да нет
Жюльен
Здесь есть всё, что есть
Шао-Лян, Чанг-Ху и Чжуан-Цзы
Подарки
Сказки
Океан

 

I · РЫЦАРИ-ДЕТИ

 

Предупреждение детей

То в небо смотря, то под ноги,
Я рифмы в уме подбирал
И, не разбирая дороги,
По старой дороге шагал.

Столбы были с каждого бока,
Дрожал впереди горизонт,
И прямо катилась дорога
Туда, где лежал древний Понт.

Уж солнце ожгло мои плечи
И путь начинал утомлять,
Но был я упрям и доверчив,
И дали стремился познать.

Кузнечики прыгали дико,
А степь источала покой…
Внезапно послышались крики:
«Эй, парень! А ну-ка! Постой!»

Мне дети бежали навстречу
С игрушками в детских руках,
И дерзкие, резкие речи
Кричали они впопыхах:

«Эй, дурень, куда ты шагаешь?!
Там смерти лежит океан!
Неужто ты правду не знаешь?
Сверни же с дороги, болван!»

И вот, подступивши вплотную,
В меня они стали плевать,
А кто-то, по-детски лютуя,
Рюкзак мой пытался сорвать.

«С дороги сойди добровольно!
Смертелен, как ртуть, этот путь!
Дурак! Будет тупо и больно
Тебе в волнах смерти тонуть!»

И снова кричали и лезли,
И больно щипали меня…
Но вдруг, словно птицы, исчезли
В разломе померкшего дня.

А я, поражённый, остался
На жарком асфальте стоять,
И в чувствах своих потерялся:
«Идти? Повернуть? Побежать?»

Дороге уже я не верил.
И к Понту идти не желал.
Крик детский мне меру отмерил.
Я пошлый покой потерял.

И, резко оставив дорогу,
Я в степь углубился, и прочь
Почти побежал, чтоб тревогу
Внести в полнозвёздную ночь…

С тех пор обхожу все дороги,
По тропам глухим лишь рыщу,
Со взрослыми спорю немного,
И детские рифмы ищу.

 

Девочка с татуировкой

У странной девочки была татуировка —
На плечике кинжальчик и подковка.

Днём эта девочка читала и зевала,
А ночью, как кобылка, гарцевала.

Галопом пустится в богатые кварталы,
Где менеджеры спят и генералы.

Заметит где-нибудь открытое окошко —
И заберётся в комнату, как кошка.

Своим кинжальчиком грозя, она разбудит
Хозяина, и встать его принудит.

Затем, прохаживаясь бешеной походкой,
Взбрыкнёт — и в лоб ему как даст подковкой!

А после, весело заржав, в окошко снова —
Опять в галоп… вот дело и готово.

А возвратясь домой, спит и без всякой цели
Читает книжку целый день в постели.

Такую маленькую и чудную леди
Желаю я всем богатым в соседи.

 

Простуда и Вилли

Простуда жила в снегах.
Она была дикая дева
С острым пушком на ногах
И чёлкой с запахом хлева.

Однажды на бурной реке
Она увидала Вилли.
Он в рай летел на челноке,
И уши его застыли.

С берега прямо в поток
Кинулась с воплем Простуда,
Крепко схватила челнок
И сбросила Вилли оттуда.

И грубо его на мхи
Шваркнула и раздела.
Он только сказал: «Апчхи!»
И дева им овладела.

Шесть жарких дней и ночей
С дикаркой Вилли сплетался.
На седьмой он сказал: «Окей!»,
Сел в челн и вновь в рай подался.

 

Английский анекдот

Шёл урок в английском классе.
Обратившись к детской массе,
Миссис Тичер, сморщив нос,
Задаёт такой вопрос:
«Кто из вас желает в рай?
Быстро руки поднимай!»

Дети тянут руки разом —
В рай хотят они всем классом.
Руку лишь не поднял Боб.
Миссис Тичер, сморщив лоб,
Молвит: «Боб не хочет в рай?!
Так ли это? Отвечай!»

Боб в носу поковырялся
И на вызов отозвался.
В класс он пальцем указал
И, нахмурившись, сказал:
«В рай я хоть сейчас готов,
Но — без этих дураков!»

 

Вор на крыше

Однажды я книгу украл.
Была нужна мне книга эта.
Я в ней случайно отыскал
Стихи заветного поэта.

Я спрятал книгу под пиджак
И магазин хотел оставить,
Но продавец, седой дурак,
Схватил меня и начал хаять.

Он бешено вопил, что я,
Наверно, опытный воришка,
Но что теперь моя судьба
Решится из-за глупой книжки.

Я был тогда довольно мал,
Мне было лет всего пятнадцать,
Но я мгновенно осознал,
Что наступил момент смываться.

Я вырвался и побежал,
Но продавец нырнул за мною.
Снаружи дождь сырой хлестал,
И толпы двигались стеною.

Я проломился сквозь людей
И заскочил во двор под арку,
Но продавец, в чаду страстей,
Летел за мной и что-то каркал.

Я кинулся в чужой подъезд,
Вбежал по лестнице и — боже! —
Узрел: здесь люк чердачный есть!
Я влез в дыру, стирая кожу.

Чердак был чёрен и пахуч.
Но тут окно вело на крышу.
Ещё усилье — и я туч
Увидел плоть, сошедших свыше!

Я мог коснуться их рукой
И в опьянении касался.
А продавец, давясь слюной,
Уже насилью предавался.

Одежду он с меня срывал
И крыл последними словами…
Но я уж тучи целовал
Своими бледными губами.

Он стал мне голову дробить
В припадке буйства рокового…
Но никогда мне не забыть
Объятий неба воровского!

 

Скандал

Я вошёл к вам в берлинскую галерею
Не имея ни бомбы, ни портупеи
Просто так — безоружный нахал.
Я вошёл к вам с желанием рассмеяться,
Я вошёл к вам с намереньем надругаться,
Я вошёл, чтоб устроить скандал.

Я прошёл через залы, набитые людом,
И не пахло здесь ни вдохновеньем, ни чудом,
Ни безумьем, ни риском, зато
Всё смердело бездушием, скукой, обманом,
Суетой, скудоумием, чистоганом
И ещё агрессивным ничто.

Я прошёл, озираясь, как дети и звери,
Я увидел в стене затворённые двери
И ногой их мгновенно открыл.
Там стояли особо почётные гости,
Словно трупы на светом залитом погосте,
И всяк труп тут шампанское пил.

Я глядел на них час (или только минуту?)
И дивился, подобно философу Бруту,
А потом заорал: «Ах ты, мразь!
Что стоишь тут, глотая вино из бокалов?
Ведь в Ираке солдаты гнобят мальчуганов!
И вся жизнь уже втоптана в грязь!..»

Мои речи, конечно же, были сумбурны
Но плевать я хотел на котурны и урны!
Разве в них человечий язык?
Если вас не разбудит ни лепет, ни шёпот,
Значит будет вам грохот, зиянье и топот,
Значит будет вам рокот и рык!

Тут я стал выбивать из рук трупов бокалы,
Чтоб стекло и шампанское всюду летали,
И я действовал, словно Атос,
Арамис и Портос, Д’Артанья и Дубровский,
Сирано, Дон Кихот, Караваджо, Буковски,
Ну и чуточку как карлик Нос.

Трупы замерли в мокрых и липких рубахах,
И написан был ужас на бледных их ряхах
И один ухватил меня, взвыв:
«Эй, зовите полицию! Здесь террористы!»
Но я дал ему в морду, как граф Монте-Кристо,
Ускользнувший из крепости Ив.

Я опять протаранил набитые залы,
Где меня чьи-то руки за руки хватали,
Но я вырвался и был таков.
Как еда, мне потребны атака и бегство,
И я верю в одно лишь на свете наследство —
Жемчуга возмутительных слов.

 

Детское

Вот, послушайте-ка, дети:
Город Муди есть на свете.
Там живут чудные люди,
У которых всюду муди:

На ушах и на щеках,
На руках и на ногах,
На пупке, и на соске,
И на каждом волоске,

На животиках и ляжках,
На подмышках и мордашках,
На боках и на лопатках,
На плечах, локтях и пятках,

И на лбу, и на носу,
И во рту, и на глазу,
И на голе, и на попке,
И на черепной коробке.

Муди те свисают низко
И торчит над ними писька.
А в душе у тех людей
Лишь волосья от мудей.

 

С помощью резинки

В городе Берлине,
Там — на Бруннетрассе,
В старом магазине,
В чистенькой витрине
Есть приманок масса.
Сладких штучек масса.

Перья и чернила,
Тушь и промокашки,
Рамки и белила,
Тюбики акрила,
Кисти и бумажки.
Пёстрые бумажки.

Также и резинки,
Также и картонки,
Чтобы по старинке
Выводить картинки
Грифелёчком тонким.
Очень даже тонким.

Чтобы упражняться,
Чтобы научаться,
Чтобы наслаждаться,
Чтобы восхищаться,
Чтобы оставаться,
Глупым оставаться.

Это всё, конечно,
Мило и прекрасно:
Рисовать прилежно
Инструментом нежным
В мире безопасном.
Страшно безопасном.

Ну, а если, всё же
Взять одну резинку
И, с подмогой Божьей,
Будто сажу с кожи,
Все стереть картинки?
Старые картинки:

Этот магазинчик,
Эту Брунненштрассе,
Весь этот Берлинчик —
Тёмненький родимчик,
И товаров массу —
Гаденькую массу.

Всех этих артистов,
Всех этих рабочих,
Всех этих хористов,
Всех этих солистов,
И туристов прочих.
Всяких, разных, прочих…

Что тогда стрясётся?
Что случится с нами?
Всё перевернётся?
Или утрясётся?
Думайте же сами…
Вы уже с усами.

 

Заруби себе на носу, мальчик
Г. Р.

Заруби себе на носу, мальчишка,
Перед тем, как бегать вприпрыжку:
Книжка — это не имя на книжке.

Говорю тебе коснязычно, но в полном сознаньи:
Избегай успеха, как вор — наказанья.
Или лучше: как двоечник — домашнего заданья.

Говорю тебе: успех — это смертная рвота.
Или лучше: жест палача на краю эшафота,
И толпа вопит своё вечное мотто:

«Браво, смерть, браво!»
Да, когда-то была древняя вещая слава,
И она выступала, как Ахилл или пава,

И одаривала конунг скальда за вису.
Но теперь нету конунгов — одни только крысы,
И нет для них слова лучше чем: «Брыссссссь!!!»

Впрочем, слава всегда рифмовалась с бесславьем.
Но бывало и так, что с восстаньем…
А теперь и вовсе не «слава», а — успешное прозябанье.

Чем ты успешней, тем больше в тебе конформизма.
Или, выражаясь вульгарно: медным тазом накрылась тризна
И осталась одна мелко-буржуазная клизма.

Так что, мальчик, пожалуйста, давай без успеха:
Ну хотя бы просто для здорового смеха.
Или лучше, чтоб не стал ты калека.

Посмотри, например, на Лимонова — во, потаскуха.
Он в говно медиальное влип, как муха.
Или лучше: он месит это говно, не переводя духа.

Это и есть «успех»… Так стоит ли это
Усилий подлинного поэта?
Наложи на успех, мальчик, полное и бесповоротное вето.

Как? А так: скройся и действуй!
Будь тем, кто ты есть — не хами, не лакействуй!
И обществу этому — противодействуй!

Храни в себе сладостное благородство.
Нормальность рабов почитай за уродство.
И вмиг ополчайся на барское скотство!

Ещё: будь непредсказуем, опасен,
Жесток и нежен, тёмен и ясен…
Как чаща лесная — тревожно-прекрасен.

Тропу выбирай глухую, ночную,
Но точку ищи впереди световую —
Всегда в открытое… Я тебя целую.

 

Школьная история

Это было давным-давно —
То ли в жизни, то ли в кино.
Я учился в девятом классе.
Нестерпим был каждый урок,
Словно мне навязали долг
Пёрл искать в зачервивевшем мясе.

Я сидел и бездумно глядел
Как учитель расходует мел.
Вдруг открылась дверь в помещенье.
Первым в класс мужичёнка вошёл,
За собой он девчушку ввёл.
Страшно было мне их появленье.

Огляделись. Девица была
Высока, яркоглаза, мила.
А мужчина — глистов собиратель,
Мелкторавчатый штатский палач.
Из секретной полиции грач —
Двух детей и жены содержатель.

Огляделись. И — спутать нельзя —
В мои очи упёрлись глаза.
Так что я побелел, как бумага.
Смотрят прямо, без всяких затей.
В классе тишь, лишь внутри батарей
Истерически булькает влага.

Говорит мне мужчина: «Вставай
И манатки свои собирай.
На с тобой покалаякать бы нужно».
Я за ним на ватных ногах
Вышел, чуть пошатнувшись в дверях,
И друзьям ухмыльнувшись натужно.

В коридоре мне грач говорит:
«Мы нашли тебя быстро, бандит,
И у нас ты сегодня завоешь.
Преступленье твоё тяжело,
Но заплатишь ты тяжко за зло
И парашу в тюряге помоешь».

Я шепнул: «В чём же я виноват?»
Ну а он: «Ты актёрствуешь, гад?!
Твоя жертва стоит пред тобою!»
И на девушку мне указал.
Я, как горлинка, заворковал —
Плохо стало с моей головою.

Проникая до самого дна,
Дева взор упирала в меня,
И в зрачках её я потерялся.
Весь накрытый стоцветной волной,
Я вдыхал её запах родной
И прибоем её омывался.

Грач же мне: «Как ты смел, мелкий бес?!
Ты вчера к ней в окошко залез!
Ты терзал её и насмехался!
Её горло рукой зажимал!
Ей запястья, подонок, ломал
И над лоном её надругался!»

Кто опишет сей призрачный сон?
Я стоял, как гвоздём пригвождён,
И не знал — это быль или сказка?
То ли вправду я деву ласкал?
То ли враг меня околдовал?
Я стал столп, но в столпе билась пляска!

Неужели вчера я хватал
Эту деву за руки и брал
Её груди в солёные губы?
Неужели её я любил?
А потом это всё позабыл?!
О, пахучие чёрные срубы!

В голове моей шёл перезвон.
Дева, дева, ты пахнешь, как клён!
А глядишь, как царевна на тризне!
И улыбка мне шепчет твоя,
Что была ты иль будешь моя —
То ли в прошлой, то ль в будущей жизни!

И, безумный, грачу я сказал:
«Слушай, жлоб, ты меня доконал!
Замолчи, а не то будет хуже!
Эта дева — невеста моя.
Ты не пачкай нас грязью, свинья,
А лежи и смерди в своей луже!»

Тут я девку в охапку схватил,
И из школы скорей припустил —
Прочь, наружу, в открытые дали!
Только где б эти дали найти?
Затхло в мире, но в дальнем пути
Срок отмерен для каждой печали.

 

Колыбельная

Спи, родной мой человечек.
Видишь в небе двух овечек?
Беленькая пара
Сделана из пара.
Спи, родной мой человечек.
Спи, родной мой человечек.
Солнце смотрит на овечек?
Пальцем протянуло,
Языком лизнуло.
Спи, родной мой человечек.
Спи, родной мой человечек.
Солнце кушает овечек?
Месяц в эту пору
Крикнул на обжору.
Спи, родной мой человечек.
Спи, родной мой человечек.
Нету больше двух овечек?
Увидав пропажу,
Месяц встал на стражу.
Спи, родной мой человечек.

 

Дурачки

Дурачки! Почему вы надутые?
Ведь совсем уже скоро умрёте.
А сейчас вы грушу жуёте —
Так резвитесь, как дети раздутые!

Скройтесь! В чаще глубокой пируйте!
И ликуйте, пока не поздно,
И тревожьте паучии гнёзда,
И на лбах президентов танцуйте!

Нет… Опять глядят привередливо,
Как будто в стеклянной могиле…
Вы что, совсем позабыли:
Существованье приветливо!

 

 

II · РЫЦАРИ-ЗВЕРИ

 

День и ночь

Говорил когда-то день:
«Белым быть мне стало лень.»
Отвечала ему ночь:
«Чёрной быть и мне невмочь.»
И решили день и ночь
Навести на тень плетень.
Стало всё наоборот:
День глядит, как чёрный кот,
Ну а ночь, как соль, бела.
Шиты-крыты их дела.
Только спятивший петух
Надрывает людям слух:
«Ка-ра-ул! Ку-ка-ре-ку!»
Знать, не спится дураку.

 

О полипах

Голос ночью мне сказал:
«У тебя внутри полипы».
Это слово я слыхал,
Но не думал, не гадал,
Что они ко мне прилипнут.

Есть полипы в толще вод,
В море старом и солёном.
Там полип в глуши растёт,
К днищам лодок пристаёт
И к китам тысячетонным.

В носоглотке иногда
Приживаются полипы,
И с дыханием тогда
Приключается беда:
Комья слизи, храп и хрипы.

Но опаснее всего
Зло чуть-чуть иного типа:
Если в грёзах глубоко,
Если в думах высоко
Обоснуюстся полипы.

Ни летать и ни витать
Мы тогда уже не в силах,
Ни страдать и ни дерзать —
Лишь полипов ублажать,
Что жируют в наших жилах!

 

Киска-бронемиска
Памяти Л. Б.

Жила-была киска —
Киска-Бронемиска.
И летала она под облаками низко.

Над грешной Землёю летала
И когтями-зубами хватала
То писателя, то адмирала.

И утаскивала их за тучу,
И съедала их там, не мучая,
И укладывала кости в кучу.

Так Бронемиска питалась.
И уж на Земле не осталось
Адмиралов, а писатели писать боялись.

А спала она у бабушки в доме.
(Впрочем, не на простой соломе,
А на Алистера Кроули томе.)

И долго так киска летала,
И в небе ночном исчезала,
И одна лишь бабушка об этом и знала.

Но поскольку Киска-Бронемиска
Летала всегда очень низко,
То однажды лапами угодила в миску.

А миска та была не простая,
Но и не золотая,
А полицейская — и наполненная дёгтем до края.

Так что следы летающей киски,
Дорогой нашей Бронемиски,
Запечатлелись на этой миске.

И полиция по тем следам определила,
Что это Бронемиска всех адмиралов проглотила,
Что из-за киски писательство писателям стало не мило.

Тут в дом бабушки нагрянули вооружённые остолопы,
Схватили Бронемиску за шкирку, а бабушку — за попу,
И посадили их в клетку, как тигра и антилопу.

Так что киска из этой клетки не может сделать и шага,
Как и бабушка, хоть в молодости она была бродяга.
И вся надежда теперь на Алистера Кроули, мёртвого мага.

 

Лев Толстой

Лев Толстой, Лев Толстой
С как у Бога бородой!
Чем ты думал: головой
Или всей своей душой?

Был ты добрый или злой
Утром со своей семьёй?
А с пером наедине
Откровенничал вполне?

Ты хотел, чтоб целый мир
Прочитал «Войну и мир»?
А когда он прочитал
Ты чуть-чуть спокойней стал?

Лошадь с кличкой Холстомер
Ты возвёл себе в пример,
Потому что славы звон
Превратился в страшный сон?

Ты хотел, великий муж,
Направлять движенье душ?
Или ты махал пером
Как в чащобе топором?

Ты проник в сердца людей —
Стало сердцу веселей?
Или, сам уже не свой,
Ты пошёл пахать сохой?

Лев Толстой, Лев Толстой
С как у Бога бородой?
Чем ты думал: головой
Или всей своей душой?

 

Сказ о зле

В космосе есть тьма и свет —
Кислорода только нет.
В космосе дышать нельзя,
Но кружится там Земля.
На Земле есть кислород,
Но его недостаёт.
Как же так и почему?
Верь рассказу моему:
В небе звёздочка горит,
В океане дышит кит.
На земле стоит гора.
В той горе видна нора.
Грош к сей норке прислонён —
Крепкой дверкой служит он.
Там, в норе, среди камней
И разросшихся корней
У стены стоит скамья.
На скамье сидит свинья.
На свинье блестит мундир.
Значит, это командир?
Врёшь: внутри мундира вошь.
Вошь, зачем свинью сосёшь?
Вошь глаголет: «На Земле
Жизнь возможна лишь во Зле!
Под Луной легко дышать,
Если кровушку сосать!»

 

Свинью хрю, гуси гага

Свинью хрю, поросята гиги, гуси гага.
«Отвоевал!» — сказала солдату пустая нога.

Ты вставай, телевизор включай, приготавливай чай,
Свою кашу мешай, моего недоноска качай.

На экране-то девки идут, будто уточки в море плывут.
Наши жёны идут, будто хрюшек на бойню ведут.

А Америка шьёт своих флагов 100 000 в день.
Уж довольно их стало на каждый в мире плетень.

Ты чеснок-то поешь, президент к нам хотел прилететь —
Пусть узнает, как может народ при желаньи смердеть.

Всё равно у нас лучше, в Бургунди вон свищ и СПИД,
А у нас дочь Маруся чахоткой горит-не-сгорит.

А Москва-то, глянь, замуж пошла за стольный Рияд.
Наш Иванушка нефтью блюёт третьи сутки подряд.

То лучина дымила, а нынче всё жар да свет.
Мы на Солнце живём, а Земля для богатых, дед.

 

На острове Хваре

На острове Хваре
Есть странные твари:

Младенцы-убийцы,
Евреи-арийцы,

Философы-дурки,
Присяжные-урки,

Кондитеры-бяки,
Художники-ссаки,

Дворяне-холопы,
И головы-жопы…

Но нет, к сожаленью,
Того приведенья,

Которое б остров
Спасло от прохвостов:

Супругов-кастратов,
Лакеев-магнатов,

Ментов-режиссёров,
Оседлых монголов,

Старушек-нимфеток,
Дельцов-малолеток,

Поэтов-шпионов,
И просто гондонов,

Ну и, в дополненье,
Того приведенья,

Которое остров
Спасло от прохвостов.

Чтоб жили на Хваре
Одни лишь корсары.

 

Мои критерии

Осип Эмильевич Мандельштам
Дал пощёчину Алексею Толстому.
А я нынешним толстым то же самое дам,
Следуя поэту моему дорогому.

А божественный будетлянин Хлебников
Оскорбил дельца Маринетти.
Для меня это важнее всех поэтических учебников,
Какими бы хорошими ни были учебники эти.

Что же до прыжка Эмпедокла в Этну,
То, конечно, это — шаг королевский.
Но, надеюсь, я родился не тщетно
И достигну такого же блеска.

 

Сон

На полянке есть землянка.
В той землянке есть лежанка.
На лежанке спит гражданка.
Снится ей её служанка,
Что печёт в печи баранки
И несёт большую банку
С чёткой надписью: «Сметанка»,
И зовёт к столу гражданку:

Хватит спать!

Тут гражданка пробудилась,
И ужасно удивилась:
Нет ни банки, ни сметанки,
Ни баранок, ни служанки,
Нету никакой землянки,
Нет в помине и полянки,
Нету даже и гражданки,
Лишь растут во рту поганки:

Хватит спать!

Тут гражданка испугалась
И почти что помешалась:
Есть вокруг лишь тьма ночная,
Чаща чёрная без края,
Да со тьмой во тьме играя,
Звери, мимо пробегая,
Смотрят, взглядом обжигая,
И рыча, слух разрывая:

Хватит спать!

 

Красношапочный волк
(отрывок)

Ольге под сорок. Ни попы, ни сись —
Это не баба, а дикая рысь.
Мускулы жёстки.
Засушенный торс.
Вместо причёски
Медведицы ворс.
Лядвия чёрта,
Впалый живот…
Всё в ней так твёрдо,
Что полк или взвод
Лихо б на этой тёлке сплясал.
Кстати, я это не в шутку сказал:
Да, танцевали, но только не полк,
А банда воров «Красношапочный волк».

Ольга не тёлка, а бандерша-мать,
И с бандой своей она любит играть.
В банде есть шесть опасных голов:
Митька-кувалда, Матвей-крысолов,
Осип-кусачки, Евгений-борец,
Васька-котяра и Роб-удалец.

Все они ей дорогие мужья,
Братья, любовники и сыновья.
Пьют и едят,
Грабят и спят,
Жгут и бегут,
Песни поют
Вместе, вместе, вместе они,
Словно перлы в брюхе свиньи.

Ольга, Ольга, родная моя,
Где же твоя удалая семья?

Не под курганом в поле лежат.
В крепком остроге их сторожат.

 

30 лет спустя

Сумрак в комнате стоит.
Всюду — смерти реквизит:
Череп-стол и кости-стул,
На кровати червь уснул.
Как он, гадкий, сладко спит!
Видно, очень, очень сыт:
Долог был его обед —
Ел меня он тридцать лет.
Ел, и ел, и ел, и ел,
Так что стал мясист и бел.
А теперь без сил лежит
И стишок во сне бубнит:

Сумрак в комнате стоит.
Всюду — смерти реквизит:
Череп-стол и кости-стул,
На кровати червь уснул.
Как он, гадкий, сладко спит!
Видно, очень, очень сыт:
Долог был его обед —
Ел меня он тридцать лет.
Ел, и ел, и ел, и ел,
Так что стал мясист и бел.
А теперь без сил лежит
И стишок во сне бубнит.

 

Осёл

На Сицилии стоя, плешивый осёл
Всё нутро своё в вопле гнусавом извёл:
«Ох! Ослицы мертвы! Ох! Ослицы мертвы!
Всех ослиц растерзали косматые львы!»
И минуту спустя: «Ох! Ослица жива!
Ох! Копытом она укокошила льва!»

Так арабы толкуют ослиный язык:
Они слышат в нём скорби и похоти стык.
И арабам виднее… Но этот вопёж —
Сицилийский — на что-то иное похож:
«Ох! Исусе Христе! Ох! Исусе Христе!
Неужели ты будешь всегда на кресте?!

Ох! Исусе! Исусе! Исусе! Вставай!
Приходи! И ещё раз меня оседлай!»
Замолчал. Посмотрел. И потом снова в рёв —
То ли плач, то ли смех, то ли хрип, то ли зов.
И большие сияют глаза у осла.
И на шее вспухают два толстых узла.

И опять, словно кто-то шатает кровать,
Начинает скрипеть, скрежетать и стонать:
«Ох! Ужасный позор! Ох! Ужасный позор!
Человек, ты — палач! Ты — такой живодёр!»
И чуть позже: «Ох! Ох! Человек! Приходи!
Обними! Поцелуй! Приголубь! Пощади!»

 

Ночь без блаженства

1
На вокзале в третьем зале
Мы блаженство потеряли
Под скамейками искали —
Не нашли. Блаженства нет.
Забрели в ночной буфет.

2
«Нам бы, мать, блаженства стопку!»
«Вижу — хлопцы вы не робки!
До остались только пробки
От блаженства… Так и быть —
Дам вам водочки попить».

3
Что ж, прикончили мы водку.
Съели в уксусе селёдку.
Поблагодарили тётку.
Но блаженства — нет как нет.
Не помог ночной буфет.

4
Мы выходим на природу.
В небе светят антиподы.
На перроне спят народы —
Грек, киргиз и армянин.
Лишь еврей не спит один.

5
Мы к нему: «Абрамчик, сука,
Финансистская наука!
Сто зелёненьких нам в руку
На блаженство ну-ка дай!
И ещё полста — на чай!»

6
Отвечает жид неспешно:
«Деньги вам? Оно конечно!
Только слышать мне потешно,
Что блаженство есть в деньгах.
Деньги, дети, — пыль и прах!»

7
Мы, еврею не поверя,
Взяли бабки, и скорее
В привокзальную аллею
С тихим присвистом пошли.
Там на клумбе блядь нашли.

8
«Ах ты, бабочка ночная!
Попа круглая, большая!
Получи деньгу, родная,
И в обмен блаженство дай!
Страсть как хочется нам в рай!»

9
Нам она дала на розах
В самых изощрённых позах
И, вдобавок, в крупных дозах.
Но с блаженством — тоже хрен.
Безуспешен был обмен.

10
Смотрим: небо посерело.
Птица в небе пролетела.
Вот, какое, значит дело:
Без блаженства ночь прошла.
Или это жизнь была?

 

Песенка о планете мух

На планете синих мух
Жизнь людей — не птичий пух.
Мухи нас там так же бьют,
Как мы их, крылатых, тут.

Ух, ух, ух, ух!
Страшно на планете мух

На планете мух для нас
В бочках всюду мух и квас.
Если ты туда попал —
Значит, навсегда пропал!

Ух, ух, ух, ух!
Дурно на планете мух!

Если с мёдом пронесло —
Ожидай другое зло:
Прислонишься лбом к стене —
Бац хлопушкой по спине!

Ух, ух, ух, ух!
Дико на планете мух!

К счастью, на планете сей
Есть поблажка для людей:
Мухи в пиве нас не пьют
И в коврижках не пекут!

Ух, ух, ух, ух!
Разум есть у этих мух!

 

Тысяча лет

Всё продолжается,
И разжигается,
И разжижается
Тысячу лет:
Сезанн купается,
Креве стреляется,
Вольтер издевается,
Юдифь раздевается,
Пикассо наживается,
Годар снимается…
И ничто не кончается,
А сил уж нет.

 

 

III · РЫЦАРИ-ВЗРОСЛЫЕ

 

Жил на свете человек

Жил на свете человек —
Клик, клак, клог, клег.

Он по улицам ходил,
Ел, пел, спал, пил.

Был и там он, был и сям:
Там был шум, а здесь был гам…

Под конец он так устал,
Словно кирпичи таскал.

И тогда на лавочке
Он увидел бабочку.

Говорит ей: «Ах, скажи,
Почему цветы свежи?»

Бабочка ему в ответ
Тири-пири и привет!

И пришлось, килди-милди
Снова в путь ему идти.

Птицы фью, коровы му,
Только люди: «Почему?»

 

Битьё витрин с Джоном Армледером
в Цюрихе 27 декабря 2006 года

Сегодня ночью, не солгу,
Я бил витрины на бегу.
То было в Цюрихе полночном.
Я пил с художником одним —
Он был обласкан и любим,
А я канатом шёл непрочным.

Мы с ним кутили три часа,
И задал он вопрос в глаза:
Чем я хочу сейчас заняться?
Тут я сказал: «Пойдёмте прочь
Из бара прямо в эту ночь
И ей продолжим опьяняться».

О Цюрих, Цюрих, ты — тот вяз,
В чьей кроне висельник увяз.
Вот мы дошли уже до центра.
Вокруг мерцали бутики.
Здесь днём гуляли дураки.
А ночью гномы сверлят недра.

Того, что было, не вернёшь:
Со мной был молоток, не нож,
И я ударил по витрине,
Как прорубь, хрустнула дыра,
Ну а вторая — как нора…
И трещин, трещин паутины…

Я три витрины поразил,
Пока alarm не зазвонил,
Ну а тогда мы побежали.
Художник мой не отставал.
Звонок, как в школе, дребезжал,
А мы, как дети, хохотали.

Но вот проходит полчаса.
(А у художника коса
Была лет в двадцать пять длиною.)
И друг мой новый говорит:
«Искусство — это срам и стыд —
Когда же станет вновь игрою?»

Холщовый сумрак поредел.
С водою разведённый мел
Залил владения вороньи.
Вампиры стонут на заре.
Мотор заводят во дворе.
И наши встретились ладони.

 

Я хожу

Я хожу без имени и фамилии,
Ибо не узнаю себя в них.
Поэты, штурмовавшие глыбу Бастилии,
Знали: не подпись важна, а стих.

И, конечно, я чужд всякой грубости,
Хоть на брёх отвечаю: «Брысь!»
И я помню, что противоположностью глупости
Является не какой-то там «ум», а мысль.

И всё же я вздрогну отчаянно
И уйдёт из под ног моих твердь,
Если скажет мне кто-то нечаянно:
«Ты что — умер?» Ведь при жизни есть смерть!

 

Poetry Slam в Париже
Д. А.

Мне Париж утробный снится,
Весь — больничная стена.
Несожжённый Лувр двоится.
В нём, как дух, летает птица
И не чувствует окна.

Барахолки и базары,
Галереи, бутики,
В белой рвоте тротуары,
И на них танцуют пары —
В детских тряпках старики.

Ночь пропахла туалетом,
Стиркой, случкой, пирогом,
А в метро, как пах, прогретом,
Два клошара спят под пледом
И сучат открытым ртом…

Там скорей же в тёмный барчик,
Где на стенке — папа Хэм,
Где курносенький обманщик
Нам сулит волшебный ларчик
С ярлыком poetry slam.

Дураки бывают млады,
А бывают и стары,
Но во всех обличьях рады
Видеть slam’ы и парады,
Кегли, сабли и шары…

Безутешные кретины!
Мнится им, что дух игры
Обретается в пустыне,
Где грудастые рабыни
Для визирей мнут ковры…

Нет, дурашки, нет, милашки,
Дух игры блажит не тут!
Это знают и дворняжки,
Знают осы — все букашки! —
Те, что ось земли сосут.

Дух игры… он в нападенье,
В наступленье, он в когтях
Кошки, замерзшей в паденьи,
И по щучьему веленью
Муху давящей в зубах!

Дух игры — его сегодня
Мы покажем вам, друзья!
Тихо, мирно, благородно,
И, быть может, старомодно,
Но иначе и нельзя.

Мы сегодня обосрёмся —
Да, буквально, прямо здесь,
Среди slam’а: чуть нагнёмся,
Пёрнем, охнем, и взовьёмся:
Поглядите, что тут есть!

Не фальшивка, не пустышка,
Не претензия, не лжа,
Не хорей хорьков, не пышка
Без варенья, не кубышка,
Где гниёт сырая ржа…

На ладони — испражненье,
Фекалийское зерно,
Дар лемуров изверженья,
Кал наш, мёд наш, облегченье —
Настоящее говно!

 

Сказка
про бродягу Колю
и его ужасную долю

Жил да был бродяга Коля.
Он любил табак и волю,
А жандармов не любил.
Тут утащит он монетку,
Там утащит он креветку —
Тем старинушка и жил.

Вот под праздничек однажды,
Мучим голодом и жаждой,
Он зашёл в богатый двор:
Вся изба вьюном обвита,
Рыжим дубом дверь обшита,
На крыльце лежит ковёр.

Коля тихо постучался
В дверке дядя показался:
«Что ты ищешь, мужичёк?»
«Я ищу свеколки красной,
Да ещё капустки квасной
Да рыбца бы мне бочок».

Отвечал, осклабясь, дядя:
«Без труда мы это сладим.
Заходи-ка, паря, в дом».
Коля наш не колебался,
Шапку снял, разулыбался,
И сглотнул голодный ком.

Дом был — царские хоромы.
Коля, дядею ведомый,
В кухню чистую прошёл.
Там сперва он выпил виски,
Дальше съел борщец из миски
И пирог с грибами смёл.

Тут выходит в кухню баба.
Да не просто баба — кабы
Просто баба, то уволь!
Нет — красавица, орлица,
Шамаханская царица
Рядом с ней — пузатый ноль.

Говорит: «Соколик ясный,
Вот тебе свеколки красной
Да капусточки квасной,
А вот тут бочок севрюжий —
Ты его на праздник скушай
И молись за нас, родной».

Коля свёрточки хватает,
Да в мешочек покладает,
И выходит на крыльцо.
Баба Колю провожает,
Локоть колин пожимает
И хихикает в лицо.

Тут-то дьявол и случился —
В яйца колины вцепился,
И бродяга бабу — цап!
В свой мешок её кидает,
За ворота выбегает
И шустрит, как в скалах краб.

Долго, коротко ль он мчался,
Всё равно в сачок попался.
Дали крабу по клешням.
Чует он: знакомый дядя
Кочергою его гладит
По интимнейшим частям

И кричит: «Так ты, дурище,
Хочешь вкусненькую пищу?
Рыбку суке подавай!
Да капустку, да свеколку!
Да пупочек втихомолку!
Что ж, собака, получай!»

Так-то вот. И тут же дядя
Вынул шило и, не глядя,
Шилом этим — тык! — в мешок.
Закричала тут капуста,
Потекла свеколка густо,
Хрустнул рыбицы бочок.

Испугался Коля страшно.
Ну а дядя бесшабашно
Почесался кочергой,
Хмыкнул, плюнул, вытер шило,
Чтоб оно не красным было,
И исчез в дали нагой.

Тут же подошли жандармы
(Рядом были их казармы):
«Что, бродяга, тут лежишь?
Что хранишь в своём мешочке?
Ба, да здесь бабца кусочки!
Ну, бродяга, ты шалишь!»

Взяли Коленьку под ручки
(Он уж был чернее тучки)
И свели его в острог.
Вышел праздничек на славу:
Кто пил мёд, а кто — отраву.
Так судил присяжный Бог.

 

Ялта

Мне моё противно имя,
Как брехня чужой собаки.
Небо свесилось, как вымя,
И в душе скребутся раки.

Я иду по Ялте, Ялте,
И на набережной сонной
Вижу булки на асфальте,
Караваев тонны, тонны.

Почему здесь эти булки?
Почему батонов груды?
Почему из всех проулков
Выбегают эти люди?

Хлеб с асфальта поднимают
И слагают в сумки, в сетки,
И обратно убегают
В свои ящики и клетки.

Всё — исчезли хлеба кучи,
И народ убрался тоже,
И остались только тучи,
Даль и море в древнем ложе.

Эта даль невыносима,
Как курортовская блядка.
Я своё не помню имя,
А твоё мне, Ялта, гадко.

 

Утро с цыганкой

Солнце в небе спозаранку,
Как яичница, скворчит.
На углу стоит цыганка,
Клянчит деньги и молчит.

У неё дырява блуза,
У неё черна рука,
И страшна её обуза —
Два потёртых медяка.

Говорю ей: «Этим утром
Не велит работать Бог.
Так давай поступим мудро
И умчимся наутёк».

Поглядела, ухмыльнулась
И сказала: «Ну, давай…»
Тут такси на подвернулось.
Город пагубный, бай-бай!

Скоро мы достигли края,
Где лишь сосны и песок,
И где солнце, громко лая,
Лижет щёки, как щенок.

Покажи мне свои груди,
О цыганка, поскорей!
Здесь не ходят злые люди
И в трудах лишь муравей.

Даже осы здесь не злятся,
Сев на липкие персты,
А стрекозы приземлятся
Нам в зияющие рты.

У тебя помяты груди?
У тебя беззубый рот?
Мы сейчас ебаться будем,
Чтобы трясся наш живот!

Мы погреем наши пятки,
Наши кости и сосцы,
Мы проветрим наши складки,
Наши дёсна и рубцы!

Мы забудем о народах —
Этих блеющих стадах…
О правителях-уродах…
И зловещих их делах…

Жизнь людей подобна ране
Под скрещением бинтов…
Так забудемся ж в нирване
Наших сумрачных пупков!

Как нам быть? Куда податься?
Изничтожен человек!
Так давай же наслаждаться
Пьяным часом целый век!

Это утро — для пузатых,
Обездоленных, больных,
Это солнце — для пархатых,
Голых, нежных и шальных!

 

Предсказание

Через десять лет на Земле будет «мир».
Это значит, что победит белый жир,
То есть жадные подлецы.
Они установят закон и порядок:
Полный feedback и дома блядок,
А кто вякнет — тому лобные доли в щипцы.

Останутся одни офисы и музеи,
А на улицах — шпики, роботы и ротозеи.
Драки будут только между «Газпромом» и «Shell».
Художники станут склеивать всю эту мерзость.
Дети позабудут, что значит дерзость.
Черни дадут два дня безделья и пять дней дел.

Консенсус станет полон, как чаша Грааля.
Все будут знать Билла Гейтса и никто — Стендаля,
Мир станет видимым вплоть до самых кишок.
Будут полностью истреблены мудрость и ясность.
Канцлер Германии вякнет: «Спасение там, где опасность!»
(Так прозренье поэта превратиться в пошлый стишок.)

Да-да: полное одомашнивание человеческих растений…
Окончательная деградация плясок и песнопений…
Никакого гостеприимства, один только брак и шлак.
И вдруг… среди всего этого ничтожества и блуда
Случится самое настоящее чудо:
Восстание сабель, мечей и шпаг.

Это произойдёт так: в одном из музеев,
В полночь, когда там не будет уже ротозеев,
Внезапно раздастся страшный грохот и тарарам.
Все кинжалы в коллекции выскочат из ножен,
Диким лязгом секир сторож будет встревожен,
И копья викингов зазвенят в такт чингачгуковым топорам.

Оружье вырвется из музеев и бросится на ротозеев,
А также на шпиков, роботов и прохиндеев
В их барах, сортирах и прочих общественных местах.
Палицы будут вращаться в воздухе, пики — бодаться,
Рапиры — свистеть, рыцарские доспехи — кидаться,
И жадные подлецы к рассвету будут повержены в прах.

 

Бакунин

Тучки бесшумные
Низко плывут,
Люди разумные
Тихо живут.

Только наш Мишенька
В буйстве погряз —
Метится вишенкой
Боженьке в глаз.

Выстрелил! Боженька
С небушка — прыг!
Мишеньке ноженькой
В рожицу — брык!

Мишеньке радостно:
Во, кутерьма!
Немощь лишь гадостна —
Лучше тюрьма.

Фабрик настроили.
Всюду часы.
В роты построили.
Гавкают псы.

Чтут конституцию…
Пишут стишки…
Ждут революцию…
Во дураки!

Радость — немедленно!
Бунт — прямо здесь!
Мишкой нам велено
Склеп сей разнесть!..

Тучки бесшумные
Низко плывут.
Люди разумные
Тихо живут.

 

Легенда о создании книги Дао дэ дзин
(после Брехта)

Учителю было семьдесят, и он уже ослабел.
Тогда ему захотелось в тиши одному побыть.
Добро в стране в это время осталось без всяких дел.
А злоба, набравши силу, стала людей душить.
И старец решил поспешить.

Вещей у него было мало, он сам укладывал их.
Мало-то мало, да вещи, которые он любил:
Трубка — её он покуривал во время раздумий своих,
Книга — её он почитывал, хотя давно изучил,
И белого хлеба ломоть — чтоб достало сил.

Полюбовавшись долиной, он тут же о ней забыл.
В горы вела дорога, по которой они шли.
Его вол пощипывал травку и, похоже, не очень спешил.
Старику эта скорость нравилась, как облачка вдали.
Или как одуванчик в придорожной пыли.

В горах на четвёртые сутки серый струился свет.
Тут внезапно таможенник дорогу им преградил:
«Какие везёте ценности?» «Ценностей с нами нет».
И мальчик, вола поглаживая: «Он ведь людей учил», —
И этим, кажется, всё и вся объяснил.

Но таможенник улыбнулся и снова разинул рот:
«Ну и что же мудрому знание говорит?»
Мальчик тогда: «Он знает, что вода мягка и течёт
И она со временем камень обязательно победит,
Потому что бежит и журчит».

Вот двинулись они дальше, и ночь настигла их.
За чёрной сосною скрылись, и тут вдогонку опять:
«Эй, постойте! Постойте!» Возглас хотя был тих,
Но настойчив — таможенник силился их догнать.
Что же хотел он знать?

«Как там с водою и камнем? Прошу, скажи мне, старик!»
«Вот как?» — сказал учитель. — «Это волнует тебя?»
«Да, я всего лишь таможенник и размышлять не привык,
Но кто кого побеждает, интересует меня.
Не пожалей же дня,

Запиши всё, что знаешь, здесь…
Будет ночлег у тебя… Ужин согреем тож…
Тушь и бумага есть…
В доме покой ты найдёшь…
А запишешь — и снова в горы по дороге пойдёшь».

Старец взглянул на таможенника: куртка его ветха.
Обуви нет и в помине. Не лоб, а морщина одна.
Нет, это не победитель. «Видно, тебя из стиха
Уже никуда не выкинешь…» — внезапно всплыла со дна
Странная мысль одна.

Чтобы на просьбу вежливую сухо промолвить «нет»,
Старик был уже слишком стар, и поэтому он сказал:
«Всякий вопрошающий получает ответ».
А мальчик заметил: «Холодно, да и я устал».
«Что же, сделаем краткий привал».

И мудрец спустился с вола.
Семь дней он мальчику слова диктовал.
А таможенника голова в это время занята была
Приготовлением пищи (и ещё он контрабандистов ругал,
Но тихо, чтоб никто писанию не помешал.)

И вот всё было готово. Изречения мальчик вручил
Таможеннику, и там их насчитывалось восемьдесят одно.
А старик на прощание хозяина благодарил.
И снова к сосне они двинулись, и слились в одно пятно.
Как вежливы были слова их! И как это было давно!

Впрочем, ошибочно будет хвалить
Лишь мудреца, в веках знаменитого.
Разве не следует также почтить
Таможенника тёмного и сокрытого?
Он ведь потребовал мудрость у старца великого.

 

Песнь о тумане

Город весь был залит светом —
Днём и ночью, круглый год.
Солнце там палило летом,
А зимой — электросвод.

Люстры сотнями сверкали,
Лампы — на любой стене,
Так что жители устали
От прожекторов вполне.

Всяк там был как на ладони:
Ни укрыться, ни поспать…
Свет хорош ведь для погони,
А для бегства — как сказать.

И уж многие мечтали,
Чтобы солнце и луна
Чуть скромнее, что ли, стали
Как подчас свеча скромна…

Что ж — однажды рок смягчился,
А не рок, так просто так:
К людям вдруг туман спустился
И накрыл их взглядом шаг.

Город утонул в тумане.
Свет культурных фонарей
Как бы вмиг угас в кармане
Альбиносов-дикарей.

Тот туман был как сметана —
Белый, смачный и густой,
И весь город стал как баня,
Как бассейн в пару зимой.

Что в таком пару бывает,
Каждый знает озорник:
Всяк свой возраст забывает,
Имя, чин, и в воду — прыг!

Да, раскрепостились люди!
Развели в улыбке рты!
Обнажили свои груди,
Оголили животы!

Стало всем им безразлично,
Кто судачит во дворе,
Ну а слово «неприлично»
Устарело в словаре.

Генералы и субретки,
Доктора и слесаря
Стали просто божьи детки
И не важничали зря.

Обнимались, целовались,
Пальцем щупали, смеясь,
А иные хоть и дрались,
Да мирились не судясь.

Город стал такой счастливый,
Словно древний балаган.
И народ его смешливый
Чтил за божество туман…

Но однажды в час несчастный
Вихорь властный налетел
И туман, как дар напрасный,
Поредел и полетел —

В небе облачком кружился,
Тонкой струйкой трепетал,
А чуть позже испарился…
И шар солнца воссиял!

Горожане поразились…
Тихий ужас их объял.
Все друг друга устыдились —
Каждый вновь собою стал!

И мгновенно осознали,
Что их радости — капут,
И в безудержной печали
Погрузились в омут смут.

И, туман вернуть желая,
Взяли острые сучки
И, безумием пылая,
Ими выткнули зрачки.

Так что ныне не в тумане,
А во мраке — там и тут —
Спотыкаясь, горожане
Ослеплённые живут.

 

Есть, да нет

Щенок — не собака.
Чжуан-Цзы

Есть такой философ — Рыклин.
Он на видимом зациклен.
Но не видит, видит Бог,
Что собака — не щенок.

Есть такой писатель — Паша
Пепперштейн, надежда наша.
Но не знает Пепперштейн
Что он plastic, а не Stein.

Есть такой Кулик-художник.
Он не птица, а сапожник,
Но не Якоб, а другой —
С приставною головой.

Наконец, есть Осмоловский.
Он — почти что Маяковский,
Но, увы, в его маяк
Сел смотрителем мудак.

 

Жюльен

Жюльен — мой друг, и живёт он в Париже.
Я время от времени его вижу.
Смотреть на Жюльена — смотреть на огонь,
Который из жерла кидается вон.

В Париже всё тихо, шито и крыто:
Кафе открыты, музеи набиты.
Но ночью, когда парижанин храпит,
Жюльенов огонь в переулках горит.

Жюльен не живёт в какой-то квартире,
Он смотри на вещи несколько шире:
Жить можно лишь только под небом — и вот
Жюльен под звёздным небом живёт.

В Париже — лучшие в мире картины.
В Париже ночью сжигают машины!
Картины не ценит в музеях Жульен
И от полицейских хохочет сирен.

Жюльен — не один, он действует в шайке,
И все в этой шайке — юные знайки:
Что жечь они знают, и где поджигать,
И как и куда побыстрей исчезать.

Ещё они знают: наша планета
Вдруг плоская стала, словно монета.
И, как на монете, насечка на ней:
Война богачей против бедных людей.

В Париже, в Шанхае и в Палестине
Шуршат по шоссе шершавые шины —
Растёт стратегема паучьих сетей:
Война богачей против бедных людей.

Компьютер есть нынче в каждой конторе,
А видео-глаз — на каждом заборе.
Полиция прёт, как пруссак из щелей:
Война богачей против бедных людей.

В войне этой очень крупные ставки:
Мы люди — или мы стали козявки?
Жюльен отвечает, смеясь, на вопрос:
Коль ты не козявка, то мир этот брось!

Непросто выпасть из этого мира:
А как же деньги, а как же квартира?
Жюльен, без ответа оставив вопрос,
Хохочет, хохочет, хохочет до слёз!

Есть жизнь приручённая и дневная,
А есть неприрученная — ночная.
Есть жизнь обездвиженная, как кадавр,
А есть необъезженная, как кентавр.

Философы учат: действовать нужно
Всегда и во всём природе послушно.
Природе всегда своей верен Жюльен:
И вот уже звук полицейских сирен!

Природа есть ритм — иль это программа?
Природа — Кама, а вовсе не рама.
Париж — это рама, а Кама — Жюльен…
И вот уже звук полицейских сирен!

В Париже рожают и умножают,
В Париже режут, жуют, извергают,
Париж — жернова, живодёрня, живот,
В Париже лишь тех уважают, кто жрёт.

Жюльен не жирует и не жиреет,
Жюльен не жалует и не жалеет,
Жюльен не жульничает, Жюльен не лжёт
И жалкую жвачку Жюльен не жуёт.

Жюльен — друг мудрости и контратаки,
И знает места, где зимуют раки.
И знает: широка у Камы стезя.
И знает, что не разбойничать нельзя.

Жюльен не барствует и не ворует,
А только охотится и пирует,
Но он не дикарь и не вождь дикарей,
А лучшая из европейских вестей.

 

Здесь есть всё, что есть

Здесь есть всё — и свист и хохот,
Лишь веселья нет.
Здесь есть всё — и плачь и ропот,
Лишь спасенья нет.
Здесь есть всё — и дом и дети,
Лишь покоя нет.
Здесь есть всё, что есть на свете,
Только жизни нет.

 

Шао-Лян, Чанг-Ху и Чжуан-Цзы

1
Жил на свете Шао-Лян
С крошечным лукошком
Он в Шун-Шу с ночных полян
Воровал морошку.

За версту он обходил
Всех людей, но мошек
Обожал, и воду пил
Прямо из ладошек.

Шао-Лян — смешной старик
С ямками младенца.
Он давным-давно привык
Жить без полотенца.

Семьдесят счастливых лет
По лесам шатался,
Но однажды на обед
Тигру он достался.

Хорошо было бродить
По ночным полянам…
Тигр успел переварить
За день Шао-Ляна.

2
Чанг-Ху был светским малым
И ходоком бывалым:
Всё ходит, ходит в гости,
Постукивая тростью.

Сидит в гостях и курит,
С прислугой балагурит…
И так, за чашкой чая,
Идут года, мелькая.

Вот сорок лет минуло.
Чанг-Ху упал со стула.
Прислуга закричала.
Все чашки расплескала.

Что там с Чанг-Ху такое?
Несчастье небольшое:
Он подавился костью
И… Сам стал чьей-то тростью.

3
Чжуан-Цзы сказал: «Кто в гостях сорок лет,
Тот на скатерти лишь оставляет след
И к червям отправляется на обед.
Кто же семьдесят лет на полянах живёт,
Тот в тигриный живот невзначай попадёт
И его в виде кала охотник найдёт.
Посмотрите на капли росы в мураве.
Позабудьте о чести, делах и молве.
И живите как мысли в пустой голове».

 

Подарки

Ты помнишь? В детстве, в Луна-парке,
Чехословацкий лоботряс
Нам сделал странные подарки —
Колечко и стеклянный глаз.

Колечко сразу ты надела…
Я встал, стекляшкой поражён…
И — удивительное дело! —
Весь мир был вмиг преображен…

Исчез и Луна-парк, и люди —
Остался только звон и свет.
(Когда мы думаем о чуде,
Нам до качелей дела нет.)

Кольцо сияло неподкупно —
Хранитель чудный, не слуга.
А глаз стеклянный целокупно
Взирал — как звери на снега…

Да, мало в этой жизни надо
Нам, детям — мудрым дуракам.
Ведь сердцем радоваться надо
И самым жалким пустякам.

Какой-нибудь цветок поманит,
И думаешь: «Благая весть!»
И мир опять живым предстанет,
А не убитым, как он есть.

 

Сказки

У людей есть много сказок —
Я на свой твержу их лад.
У людей есть много масок —
Я сорвать их был бы рад.

Сказки слушая без маски,
Станем мы, как маков цвет, —
Заливаться яркой краской
И тянуться ввысь — на свет.

 

Океан

Когда я был маленьким мальчиком,
Я видел во сне океан
И, тронув его своим пальчиком,
От нежности сделался пьян.

Подросши, в дорогу я тронулся
И вновь океан увидал.
Но только к нему я притронулся,
Как в корчах на берег упал.

По счастью, я всё же поправился
И внял: океан мой живой —
Который мне в детстве представился —
Стал мёртвой безбрежной водой.

С тех пор обхожу океаны я,
Лишь в горных купаюсь ручьях,
И тряпки бродяжии, рваные
Сушу на колючих кустах.

%d такие блоггеры, как: